Роман Михайлов – Улица Космонавтов (страница 1)
Роман Михайлов
Улица Космонавтов
Часть 1
1. Омовение. Несколько раз.
Мы просыпались в четыре ночи и отравлялись сквозь темноту. Среди цыганских поселений и тишины, среди больших камней и спящих птиц. Мы подходили к озеру, реке, морю, садились в лодку и уплывали в черную пену под звездами. Я воспринимал географию местности, как нечто кривое и неконтролируемое: можно было долго-долго идти по прямым дорогам, а можно было нырнуть в загадочную тропинку, и все — ты на заводе, на базе.
— Там сейчас кукушечка появится. Смотри терпеливо.
Дедушка неподвижно улыбался, смотрел в сторону деревьев. А в деревьях что-то менялось, шевелилось, но что именно — разглядеть было трудно.
— Куда это все меняется? Ведь должна быть точка, к которой все примкнет и там останется?
Человек приходит и совершает омовение. Несколько раз. Такое чувство, что он не может полноценно омыться, заходит в воду снова и снова.
— Появляется внимательность?
— Сначала появляется внимательность. Ты следишь за точками в воздухе, стараешься не растрачивать взгляд. Затем проходит легкая волна и внутри становится свежо. Скоро-скоро это начнется, внутренне перемешается с внешним, ты нырнешь в колодец, полетишь, зажав голову руками. Я ем ибупрофен, он смягчает, делает песочным. Как песочное печенье, только без сахара. Во рту, в глазах, в голове.
— Что ты слышишь?
— Иногда начинается шуршание, а иногда пространство слегка звенит. Похоже на звонок телефона, монотонный, неуходящий. Звонит телефон, а трубку взять нельзя, он внутренний — для внутреннего пользования. Во время звона я начинаю собирать пазл, он разбросан по пространству, изогнутый, сложный. Из кусочков склеиваются осознания. Причина дождя, температура в комнате, расположение насекомых.
Перекусываю обычно в стремных уличных кафешках, беру кофе «три в одном», булочку с яблоками. Хорошо наблюдать за машинами, за птицами, сохраняя свои идеи о природе. Там много смысла. Вы вооружаетесь естественными желаниями, проходите среди других людей, цивильно, чисто, нормально. Раньше ездил в метро и всматривался в лица. Усталые люди — самые честные, у них не остается сил строить из себя ложное, вот и получается, что по вечерам едут те же люди, только честнее.
Раньше я говорил, что нам ничего не остается, как противопоставить психоанализу колдовство. Это хоть немного задержит общий коллапс, общий крик, жуткий щелчок, уничтожающий чувства. Даже западные идейные люди противопоставили психоанализу своих анти-эдипов, универсумы тел без органов, клеточное невозмутимое. Вглядываюсь в вечерние честные лица, которые также как и я, стоят у стремных ларьков и кушают булочки. Мне хочется сделать из куртки крылья, помахать перед ними, поклевать булочку носом, показав, что я на самом деле — птица.
Он вышел из машины, поприветствовал меня, сказал, что кратко все изложит. А я так и поступил, как хотел, сделал из куртки крылья и помахал ими, без какого либо страха показаться странным.
— Есть люди, которые в курсе того, что ты делаешь.
— Что я делаю?
Он рассказал странную историю о своем участии в непальском дворцовом перевороте. Конечно, я слышал и раньше о том, что несколько лет назад наследный принц Непала расстрелял свою семью, что там были его тайные отношения с женщиной, что это привело к очередному экономическому кризису в стране. Но он рассказывал о фоне, о жанровых отношениях, о красных комнатах в старом Катманду.
Молодая женщина, продавщица ларька с булочками укладывала непроданный товар в ящики, с заметным интересом поглядывая в нашу сторону.
— Настоящее прошлое осталось в старых городах. За тобой приглядывает гб? — он уставился тупо, серьезно.
— Не думаю. Что с меня взять-то? Я ни в каких тайных обществах не состою. Они беспонтовые какие-то. Люди собираются вместе и пытаются выжать из воздуха то, что не выжимается. А оно приходит в других местах, другим людям.
— Раньше за такими приглядывали. Я сел в его машину.
— Хорошо знаю этот запах. Несколько лет назад заболел странной болезнью в Индии. Меня решили госпитализировать, повезли на машине. А на этой же машине только что возили труп на кремацию, и благовония от всей этой последней темы еще не растворились. Запах остался внутри.
Он мне сказал, что нужно поехать в Мирзапур, на север, там найти определенный район и сесть возле храма. Когда подойдут, общаться только на хинди, не переходить на английский. Внутри себя я четко определил, что туда не поеду.
— В Дели знаешь бенгальский квартал? Кали Мандир, недалеко от станции.
— Конечно.
— Там живет один человек, тебе бы хорошо с ним пообщаться. Сейчас расскажу, как его найти. Когда прилетишь в Дели, можешь сразу же отправиться к нему.
И он говорил-говорил, а я кивал-кивал, ничего не запоминая, ни про человека, ни про горящие покрышки вдоль дорог, ни про бенгальский базар.
— Запомнил, что ему сказать?
Я снова покивал. Когда он уехал, я подошел к продавщице.
— Дайте еще кофе три в одном. Самый стремный кофе, самый вкусный. Странный человек.
— Кто? Тот, с кем вы беседовали? Да. Я тоже заметила, что странный.
— Вы не представляете, что он мне только что наговорил, — я рассмеялся и вызвал смехом ее улыбку.
План — закончить работу к концу ноября. В уме:
Пурваранга. Кодирование пространственно-временных конструкций, уровней прохождения драмы. Концепция «раса» у Абхинавагупты и в бенгальском мистицизме. Работы Абхинавагупты по эстетике: Абхинавабхарати и Лочана — комментарии на Натья-Шастру и Дхваньялоку. Я бы хотел нарисовать пурварангу, изобразить разными цветами, представить, как красивый код. Мечтаю завести тетрадку и цветными карандашами нарисовать схемы, все по сторонам света.
Сейчас я совершу омовение несколько раз и начну рассказывать о детстве.
2. Мы жили у моря.
Мы жили у моря. Двор детства, как он помнится, являл собой нечто удивительное. Это был двор, окруженный пятиэтажными домами, в которых жили семьи строителей. Большая часть людей, там живущих, были выходцами из Псковской и Смоленской областей, приехавших в Латвию после войны в поисках хорошей жизни. Строителям давали квартиры в тех же домах, что они сами и строили. Латышской речи там не было слышно вообще. А русская речь была скорее скобарской, с деревенским звучанием. Она доносилась с балконов и скамеек, да отовсюду. Это была самая русская Россия, более русская, чем сама Россия. Правда, были рядом цыганские поселения. Мы дружили с цыганами. Сначала немного побаивались их, но затем быстро осознали, что цыгане уважают именно тех, кто их не боится. И жизнь лилась среди этой благодати. По какой-то причине, не ведомой мне до сих пор, двор оказался полон аномальных людей: психически больных, инвалидов умственных и физических. Мужчины там пили, конечно, и водку, и одеколон, и редкий самогон. Было там несколько Володь. Один — дурачок. Ходил с мамой по двору (и до сих пор они так ходят). Он иногда останавливался, мама сразу напрягалась и смотрела на него с надеждой. Увидит, бывало, кота или собаку, кинется к ним. Мама следом. Говорит спокойно так: «Володя, пойдем домой».
— Мама, это киська, лови киську, — он бежал за котом, пока тот не исчезал в окошке подвала.
И вот, другой Володя. Он напивался и выходил во двор к детям, проповедовать. Внешности он был душевной. Говорил он с очень благостными интонациями, правда, слегка покачиваясь.
— Дети, послушайте. Вы же хорошие дети. Посмотрите на солнце, на траву. Это же все доброе, как и мы с вами.
Как выходил Володя, мы сразу же сбегались посмотреть на «кусок», как мы тогда говорили. Иногда Володя, произнеся какую-то фразу, внушительно закатывал глаза, будто уходя в смысл сказанного… это похоже на то, как некоторые индийские учителя имитируют духовный экстаз.
— У вас же есть мама, папа. Они вас любят. Представьте, как им горько, когда они узнают, что вы курите, деретесь, говорите плохие слова. Солнце, трава — это хорошие дела.
Тут, примерно на этой фразе, один цыганенок подбежал к Володе сзади и стянул с него штаны. Володя оказался в больших семейных трусах в горошек. Мы все покатились со смеху. Володя резко поправил штаны и закричал:
— У, блядь, убью суку.
И побежал за цыганенком. Но состояние ему не позволило сделать много шагов, он запутался в ногах и упал. Встал и продолжил.
— Дети, это плохие дела. Есть хорошие дела: солнце, мама.
Володя-проповедник от нас ничего не хотел. Он просто выходил и говорил, прекрасно осознавая, что над ним смеются.
Мое детство сложилось в сложных чувствах и связях. Я был ребенком с аутичными чертами. Не здоровался, не прощался, не благодарил за конфетки, просто смотрел и делал внутренние заметки.
Впервые я увидел его, не помню даже когда. Такое чувство, что знал его всегда, с первого дыхания. Он даже подтверждал это странными фактами, которых могло не быть:
— Когда ты родился, пришла твоя бабушка и попросила кроватку.
Его кличка была Душман. Он был инвалидом с детства, ДЦПшником. Впервые я увидел его… не помню. но я сел рядом с ним на скамейку и стал слушать, стал впитывать и удивляться. То, что он рассказывал, то, чему он учил, не вписывалось в рамки взаимоотношений, которые были явлены вокруг, не вписывалось даже в знания телевизора. Ни родители, ни другие дети, мне никогда ничего подобного не рассказывали.