Роман Михайлов – Праздники (страница 28)
– Да, самые высокие. В горах есть тайна. А в самых высоких горах – самая высокая тайна.
Уля тем временем сделала нечто не в угоду матери: то ли по луже прошлась, то ли собаку погладила. Мать закричала на нее, начала загонять домой.
– Знаешь ее? – спросил Вася.
– Да, – вздохнул Поша.
– По вздоху твоему определяю, что знаешь хорошо. Более того, тебе она нравится как женщина.
– Да. – Поша посмотрел в сторону Ули. На лице у него появилась улыбка. – Учились когда-то вместе. Здесь полгорода в школу для дурачков ходило. Там учиться просто. Стихи про зайчика прочитаешь – тебе почет, уважение. Накормят, погладят по голове, в журнале зафиксируют, что способности к литературе имеешь. Она не больная совсем, она от жизни так убегает, боится жизни.
– Любишь ее? – улыбнувшись, спросил Вася.
– Да.
– Так что стоишь? Подгребай к ней. Иди, иди. Скажи все как есть…
Вася еще не закончил, как Поша пошагал в сторону Ули. Та, увидев, что идет Поша, остановилась, расцвела в улыбке и обаянии. Глаза ее побежали особым весельем и радостью. Поша сказал что-то очень тихо, так, что Васе было не слышно. Уля, услышав сказанное, запрыгала на месте, издавая довольный визг.
– Я тебя сейчас так отлюблю! – Ее мать подбежала к Поше, схватив попавшуюся под ноги палку. – Ты у меня отлюбленный во двор больше не выйдешь, – закричала она громко, как только могла. Поша быстро повернулся и пошагал к удивленному Васе.
– Ничего себе, как ее оберегают, – усмехнулся Вася.
– Хорошая мать у нее, добрая, – тихо сказал Поша, поглядывая в ее сторону, не идет ли за ним. Тем временем мать загнала Улю в подъезд, не дав той даже помахать Поше рукой на прощанье. – Заботится о ней. У меня мать тоже была добрая. – Поша посмотрел на крышу дома. – Она все время слышала музыку какую-то. Ходила, искала, где это музыка играет. По квартирам разным ходила, спрашивала, не у вас ли играет. Я тогда не слышал этой музыки. Потом услышал. Страшная такая.
– Кто страшная? Музыка?
– Да. Будто оркестр играет. Да играет не для красоты, а чтобы испугать. Все музыканты сидят и стараются испугать. Такая музыка у них получается.
– А сейчас не слышишь?
– Нет уже. Давно не слышал.
– Пойдем ко мне. Там варенье. Посидим нормально. – Вася махнул рукой, показав наверх.
Старичок отошел от сна, прислонился к стене, стал строить утренние планы.
– А, Пошу привел, – сказал он, когда Вася с Пошей зашли в комнату. – Заходите. Люблю я вас, сумасшедших, хорошо с вами. Завидую даже вам иногда. Расскажите про горы свои, про людей невидимых, которых видите.
– Дед, а ты врач, что ли? – Вася налил кипятку в стакан. – Кто сумасшедший, а кто нет – ведь не людям это решать. Наверху все решено.
– Что наверху, что внизу – одно это, – серьезно ответил старичок. – С ума сходят тоже не просто так, а с горя какого-то или если много думал. Не все, конечно. Я, например, и горя повидал, и думал много, а в своем уме остался. Книг я много прочел, знаю, о чем говорю. Ты судишь исходя из своего соображения, а я – из знаний и опыта поколений. Вот и сравнивай. – Старичок поднял книгу с отсыревшей желтой обложкой, начал ее внимательно перелистывать. – Вот, например. Жизненная книга. Перевод с ангельского.
– Какого ангельского? – спросил Вася, подойдя поближе к старичку, чтобы разглядеть книгу. – Ты читай получше. С английского перевод, а не с ангельского.
– А разница?
– Нет разницы? – Вася рассмеялся. – Поша, представь себе, ангелы такие прилетают, – Вася поставил стакан на стол, махнул руками, показывая, как прилетают ангелы, – и диктуют книгу на своем птичьем языке: «
Поша тоже начал махать руками, хоть и менее решительно. Они вместе стали издавать протяжные звуки, изображая ангельский язык. Вася полетел по комнате, то приближаясь к старичку и диктуя книгу, то улетая обратно к окну. Старичок беззубо заулыбался.
– Хорошо с вами, – у старичка даже появились слезы, – так ангелы и говорят, наверное. Вам виднее.
– Да, так и говорят, – прилетев к столу, сказал Поша. – Ангельский язык только из гласных состоит, он духовен. Был один случай давно, на ангельском заговорили тогда.
– Кто заговорил? – с вниманием спросил старичок. Вася тоже прилетел и сел рядом с Пошей.
– Собрались в тот день рыбаки, ремесленники, люди добрые, но не знавшие, как жить. И в воздухе что-то изменилось. Дышаться по-другому стало. Поняли они, что происходит что-то долгожданное, важное. Вышли на улицу и на ангельском языке заговорили. А вокруг народа много собралось из разных стран и селений. И каждый понимал, что те говорили, удивлялся. Ангельский язык в музыку перешел, пели все, по-светлому пели. Я раньше, когда страшную музыку слышал, петь по-ангельски начинал – тогда страх уходил, все хорошо становилось.
– Да, и мать твоя, ох… – грустно вздохнул старичок, – ладно, Поша, давай о веселом, давай о горах поговорим.
– Мы в Тибет уходим скоро, – сразу же сказал Вася, – втроем идем. Мы бы и тебя взяли, но ты старый слишком, дороги не выдержишь. А хочешь – поедем. Там и умирать хорошо – горы прямо в рай дорогу делают.
– Да мне и тут хорошо, – усмехнулся старичок, – а кто третий?
Поша смущенно посмотрел в окно.
– Я подумал просто: если я своей женщине не могу показать Тибет, то пусть он своей покажет, – уверенно ответил Вася.
– Улька, что ли? – засмеялся старичок.
– Да. Одного боюсь – несвободен Тибет сейчас.
– Мать-то как ее отпустит?
Окно распахнулось, но не от ветра, а будто его открыл кто-то невидимый. Поша испуганно посмотрел в сторону окна, ища ветер.
– Что-то меняется, – прошептал он. – Это знаки нового времени.
Париж.
Поша и Вася сидели на веранде маленького ресторанчика, недалеко от известных мест.
– Сыр здесь не кладут на хлеб. Надо брать кусочек сыра, класть в рот, закусывать хлебом. Запивать вином, понимать, как запах в тебя проникает, как живет в тебе дальше.
– Тибет – явление неоднозначное, – сказал Поша. – Сам посуди: одни доходят до Тибета и понимают, что надо идти назад. Другие, еще не дойдя, понимают, что Тибет, гора Синай и холмик рядом с их домом – по сути одно и то же, поэтому нет разницы, идти куда-то или созерцать холмик. Они идут дальше, говорят, что Тибет вообще внутри находится, что надо правильно в себя поглядеть. Третьи – они самые интересные – понимают в один момент, что не идти к Тибету надо, а бежать от него. Так всю жизнь и убегают. А самые скучные – четвертые – попросту заявляют, что никакого Тибета нет, и продолжают заниматься насущными делами.
– Они говорят, что Тибета нет? – Вася нерешительно вынул карточку из штанов.
– Да, говорят, что этот Тибет надо искоренить в себе.
– Может, это оттого, что Тибет несвободен сейчас?
– Был бы и свободен – все то же говорили бы.
– Может, они просто не ценят красоту?
– Мы-то ценим. Смотри, начинается.
Люди стали вставать и уходить со своих столиков вглубь ресторанчика. Внутри темных красок виднелась слегка освещенная сцена с декорациями, мягкими шторами, музыкальными инструментами. Посетители, не торопясь, рассаживались, готовились к представлению. Поша и Вася тихо зашли и заняли свои места.
– Поша, дорогой, а с кем ты все время шепчешься? – тихо спросил Вася.
Поша поморщился.
– Ну скажи. – Вася улыбнулся.
– Можешь считать, что нервный тик просто, что губы дергаются.
– Не, дорогой, – Вася засмеялся, – я вижу, что ты слова какие-то произносишь.
– С мамой беседую, советуюсь иногда, о жизни своей рассказываю. – Поша посмотрел на Васю так, будто в этот миг раскрывается особая тайна, о которой не стоит больше вслух упоминать.
Вася понимающе кивнул в ответ, вполне удовлетворившись услышанным. На сцену вышел ведущий вечера, с взъерошенными налакированными волосами, аккуратно одетый, высокий. Его появление заглушило шепот в зале. Он постучал пальцем в микрофон, покашлял и заговорил. Говорил на французском, приятно.
– Я раньше все думал: про какую сову они сначала говорят? А оказалось, что сова по-ихнему – это «как дела», – шепнул Вася. – Сейчас объявит.
Свет на сцене погас, а когда зажегся, в центре стояла очаровательная женщина в длинном платье.
– Сейчас запоет, – шепнул Вася.
Заиграла музыка. Женщина запела, но не словами. От нее тоже исходила какая-то приятная мелодия, дополняющая музыку, даже преобразующая ее.
– Это ангельский, – шепнул Поша. – Красиво, правда? Смотри, все сидят, понимают, что красота изливается. Кажется, что она не только на сцене, но и везде.
– Да, да, кажется, что и прямо здесь поет, что это даже мы поем. Кажется, я много раз эту песню слышал.
– И я слышал. Всегда, когда слышал, – хорошо становилось. Будто охватывала тебя эта песня, с собой уносила. Куда уносила – непонятно, да и неважно тогда было. Сам этой песней становился, тихо подпевал. Я тогда просто начинал: «