Роман Михайлов – Праздники (страница 12)

Просто представил, что сейчас зазвучит медляк, подойду, приглашу ее, мы торжественно выйдем, обнимемся у всех на виду и, покачиваясь, пошепчемся. Скажу: «У меня сегодня день рождения», она ответит: «А что же тебе подарить?» На нас все будут смотреть, все эти перешитые и отполированные типы, а мы растворимся в объятьях друг друга.

Диджей спросил: ну что, ставить? Хочешь, поставлю «Мальчишник»? «Последний раз ты со мной, последний раз я твой, последний раз слезы из глаз». Нет пока что, еще не готов, приготовь кассету, я дам знак, сразу тогда ставь. Только не эту, лучше «Я не буду с тобой».

Эпохи меняются, а темы остаются. Как Арсений подошел к маме с букетом цветов, так и я сейчас должен сделать то же самое. Зазвучит медляк, я встану, подойду и приглашу ее потанцевать. Вообще безразлично, кто и что подумает, кто как посмотрит.

Дима спросил, скрутить ли мне одну для смелости, и сбил весь настрой. Вообще вся эта робость обжигает: пробуешь подвигаться, все тело в мелких разрядах. Можно одну затяжку волшебных опилок от человека-мха – и всё, и иду. Он начал скручивать, всё рассыпал, как не вовремя, встал на четвереньки, начал собирать. А ничего не видно, Диджей посветил лампочкой – все равно не видно.

Спрятался еще глубже, почти лег на пол, спросил, поглядывает ли она в нашу сторону. Дима сказал, что не поглядывает. Ну, она же не знает, что я по ней сохну и что вообще. Она в курсе моего существования, видела здесь много раз, но не знает еще, что сейчас случится. Я подойду и приглашу ее, мы закружимся, она будет смахивать свои блестящие волосы, улыбаться, а я ей шептать. Скажу ей, какая она красивая.

Насколько же тревожно и приятно это предвкушение. И звезды от стеклянного шара, бегающие по потолку, и доносящийся с далеких столиков женский смех, и каждое слово, каждая мелодия. Мы проживаем удивительное время, в такой красоте и нежности.

Диджей еще раз спросил, ставить ли медляк. Тело что-то вообще. Показалось, что я даже встать не могу, не то что подойти. Там какой-то кент к ней уже подсел, он сам ее пригласит, пока ты лежишь. Как Дима это сказал, меня вообще перетянуло веревками, я стал похож на исполосованную посылку, брошенную на пол. Ну всё, она уходит. Уже ушла. Слышал, хлопнула дверь? Ставить медляк? Ставь, да. День рождения закончился, дерьмо, а не день рождения. Всё, пополз домой, спать.

Возможно, зря я так. Но сделал что сделал. Утром подошел к Арсению и сказал, что нужно решать, как действовать. Достал коробóк и предложил затянуться для медитации. Аккуратно скрутил ему сигу, ювелирно забил, четко-четко. Арсений втянул слишком глубоко, закатил глаза и плюхнулся на спину. Побредил слегка, посморкался и вскочил. С ясным взглядом. У тебя есть мечта? Ну? Мечта. Мечта. Есть мечта? Все то же самое, что десять лет назад.

Арсений строго спросил, где я взял эту дрянь. У человека-мха, у реки, а что? Так, надо пойти его арестовать, он продает наркотики подросткам. Арсений, а ты что, мент, чтоб арестовывать? Этот вопрос ввел его в ступор, он надулся и лопнул в смехе, как проколотый воздушный шар. Поскакал по квартире со словами: «А реально, я мент». Прыгнул лицом к лицу, тихо проговорил: «А я думал, из-за чего все это, а я просто мент». Арсений, ты не мент, ты художник, ты даришь людям прекрасное. Да! Это я. Я дарю людям прекрасное. Ну и всё. Ну и всё. И успокойся.

Через несколько дней Арсений вернулся с новой работы с большой картиной в рамке. Поставил ее в комнате, сдернул тряпку. Непонятно что. Полосы, дома, темные лучи. Для меня эта картина не лучше и не хуже, чем тысячи других, чем случайный рисунок в журнале «Мурзилка». Похоже по стилю на покосившийся портрет самого-самого художника из альбома. А он сел напротив и замер.

Опять же, если показывать эту сцену в кино, надо фоном запустить небесный хор. Дрожащая рука Арсения, гладящая воздух, нежная скрипка и пение ангелов. Тоже всё в рапиде. Как он медленно моргает, как появляется еле заметная улыбка на его лице.

Мы сначала не поняли, что произошло. Он просидел так весь вечер, потом лег спать, утром поел и снова сел любоваться. Только через два дня мама подошла с ужасом в глазах и спросила. Но не его, а почему-то меня. Где наша машина? Где наша машина? А я откуда знаю. Но догадываюсь. Появилась тетя Зоя, подошла к Арсению и сказала, что уважает его: если мудак, то надо до конца идти, не останавливаться. Это правда? Кажется, да. Поменял машину на эту картину, реально? Он ничего не говорил, грустно сидел, а мы втроем ходили по кругу как в хороводе и перешептывались. Да мне-то что? Я расстроился из-за того, что мама расстроилась, а машина эта никому не была нужна. Можно ездить на автобусах и электричках. Или ходить босыми ногами по сырой земле, быть ближе к природе.

С того дня Арсений изменился. Вроде все было по-прежнему, он ходил на работу, общался, обсуждал что-то, но все это происходило по-другому. Даже непонятно, что поменялось. Он задерживался взглядом, чуть медленнее говорил, вообще не ругался. Да, как будто с него сняли слой эмоций. Содрали старый скотч. Если приклеить скотч к бумаге, а потом его содрать, будет примерно это.

В один день решил его как-то растрясти, подошел. Он сидел на полу, вырезал буквы из цветного картона. Так. Рисуем город будущего. Что у нас в будущем? Фонари на Луне, пульсирующий бар, наполненный яркой кровью, река, приятная ночь. Подумал, если это нарисую, он точно заорет. Нарисовал, и еще Диму в пальто, летающего вокруг Луны, как воздушный змей или Шагал. Арсений не заорал, а наоборот, улыбнулся, довольно покивал. Красиво? Да. Реально, красиво? Конечно, ты очень талантливый художник.

И как-то неловко было начинать этот разговор с мамой. Мы понимали, что происходит что-то не то, но не хотели это озвучивать. Поглядывали друг на друга с пониманием и ждали, кто же начнет разговор.

Только что включили отопление, стало тепло. Мы сели завтракать на кухне. Наконец-то не мерзнем. Какая приятная золотая осень. Дыхание всего туда-сюда. Я словил мгновение между здесь и там и спросил-таки. А что с ним? Мама покачала головой. Не знаю. А что делать? Не знаю. Он на работу ходит? Вроде да. И как? Не знаю.

Не хотелось верить, что это из-за опилок. Он бухал всю жизнь, и что, дунул речной гадости и съехал чердаком? Нет, конечно, это что-то более сложное.

Каждый год день, когда дают отопление, напоминает о внутренней весне. Можно не прятаться под двумя одеялами, не ходить с ледяными ладонями, а наслаждаться жизнью. Сны становятся летними, не промерзшими. Спустя пару дней вообще забываешь о том, что еще недавно жил в постоянном ознобе.

Можно сказать, была теплая ночь. Обычная осенняя ночь, но в квартире тепло, даже слегка душно. Я уснул под полночь, сладко уткнулся головой в мягкую подушку. Снилось ли что-то? Какое-то мельтешение образов. Дорога. Бар. Она. Бегающие звезды на потолке. Чип и Дейл ведут меня за руки по бесконечной дороге, все обрывается, падаю в трясину. Снова бар. Дима танцует. Пытаюсь сказать ему, что его сейчас за этот танец живьем в пол закатают. Снова Чип и Дейл. Они уводят Диму. А я уже знаю, что там дальше пропасть, говорю ему, что не надо с ними никуда идти. И где-то в этот момент.

Я вскочил и заорал. Сердце чуть не выпрыгнуло. Проморгался, чтобы понять, что это не сон и не глюк. Посреди комнаты, на ковре, сидел человек, светил себе фонариком в лицо. Я даже не сразу понял, что это Арсений. За эти секунды, что подлетал на диване и кричал, в разуме пронеслось все подряд. Что это грабители, Дима, дух травы, смерть, чаяние, отчуждение, морок.

Арсений извинился, что напугал. Так и сказал. Извини. Спросил его, что происходит. Он ответил, что хочет извиниться не только за это, но и вообще за все, за всю испорченную жизнь. Да ты не портил мне никакую жизнь, все нормально. Нет, портил, сынок, так нельзя было. Арсений, ты бухой, что ли? Иди спать. Нет, я уже давно не пью, я трезв и спокоен. Извини за все. Ну и ты меня тогда извини за все, давай посидим, поплачем.

Он сказал, что нам нужно сходить в одно место, прямо сейчас, что я должен тихо одеться, не разбудив маму, взять ведро, что стоит в коридоре. Не надо зажигать свет. Встретимся на улице. Куда? Не надо сейчас никаких вопросов, встретимся на улице.

Я просидел на диване минут пять, не понимая, что произошло. Не приснилось ли все это? Вроде нет. Все это мерещится, не иначе. Тихо встал, оделся, накинул куртку. В коридоре стояло ведро с краской неясного цвета – то ли розовая, то ли серая. Есть такие цвета, которые как только обозначаешь внутри себя, сразу же приходит опровержение: нет, это другой цвет. Краска свежая, явно только что приготовленная. Она как взбитый крем.

У подъезда ждал Арсений с рюкзаком и таким же ведром. Мы молча пошагали в сторону станции. Куда идем? Есть важное дело. Что-то красить? Не совсем. Рисовать? Ночью? Иначе зачем эта краска. Мне пришла в голову очевидная идея. Ему снова не заплатили за работу, и он сейчас зальет краской какие-нибудь обои в отремонтированной квартире. Он понял, что надо действовать, нельзя терпеть весь этот беспредел. И он прав. Конечно, я помогу залить их стены. И никому об этом не скажу.

Ночные голоса всегда таинственны. Раненые птицы и люди вопят в ночи. Им больно проживать, вот у них дыхание и смешивается со стоном.