Роман Михайлов – Праздники (страница 11)

Один раз Арсений вернулся с работы и строго заявил: рисуем город будущего. Нарисуй, как ты все видишь через тридцать лет.

Город будущего такой же, как город прошлого. Ничего не поменялось, мы сидим в тех же местах, смотрим и рассуждаем. Вот у тебя есть мечта? Он сел и начал вглядываться. Есть? Какая? Есть у тебя мечта? Хоть одна. Ну?

У Арсения была машина – бордовый «жигуленок» д4608. Но мы не могли ни разу никуда нормально съездить на выходные. Ни в лес, ни на карусели. Каждый раз это заканчивалось общей ссорой. Арсений махал руками, как подбитая стрекоза, и делал заключение: «Все обязательно должно закончиться херней». Я что-то не то скажу или мама. Куда бы мы ни ездили, возвращались молча. Мы не ценили красоту, которую он показывал, все эти переливающиеся травы, свет, проходящий сквозь ладони, разорванные облака. Короче, если честно, он был полным психом, редким ненором. Ранимым, как тепличный цветок, срывающимся на всякие мелочи, как внезапная икота. Все нормально? Да, все нормально. Проходит минута – нет, не все нормально. Я тупой, мама меня плохо воспитывает, и вообще лучше от нас уехать и жить полноценно. Ну тупой и тупой, не всем же быть такими чуткими лысыми мудаками.

Да и в целом его разрывала несовместимость с происходящим. Внутри него постоянно переливался кипяток с лопающимися пузырями. Явно тяжело так жить.

Надо вернуться в тот день семнадцатилетия. Как началось утро, я уже рассказал.

Днем с работы вернулся расстроенный Арсений. Встретил его так же: вышел под пафосную музыку с ложкой-микрофоном. Он уже побаивался меня, давно не называл тупым и даже сторонился, видел, как я бью руками по пустоте перед зеркалом. Я мог легко ему навалять, если надо. Он пришел, сел на кухне и заплакал. Что случилось? Снова с зарплатой кинули, сделал ремонт, обои поклеил, а они сказали: прыгни из окна, тогда заплатим. А там третий этаж. Это уже не первый раз. Снова мы остались без денег. Надо уметь как-то брать свое.

Тетя Зоя каждый раз, когда слышала эти истории, закатывалась в смехе, проговаривая что-то вроде «Какое чмо». Хорошо, что ее к тому моменту на кухне уже не было, она бы добила Арсения. Он подскочил ко мне с мокрыми глазами и спросил, что делать. Ну, надо брать свое, действительно. Нет, нельзя им уподобляться. Нельзя, сынок, им уподобляться. Ладно, нельзя так нельзя, давай поплачем в коридоре над жестокостью мира.

Да, забыл рассказать. Когда Арсений по горю напивался, он превращался в большое насекомое, жука скарабея: ползал, перекатывался набок, застывал, чихал и бубнил себе под нос. То на диване, то на полу. Мама почти никогда этого не видела, сразу, как начиналось, одевалась и уходила. Возвращалась, когда он уже храпел под одеялом.

А вечером я стоял по колено в болоте. В голове крутилась фраза тети Зои о том, что это самый возраст. Для чего? Для всего. Рядом скакал с кочки на кочку Дима и допытывался, что я вижу. Мир рассы́пался, стал похож на залежи зеркальной икры, в каждой икринке отражение, и есть два цвета: красный и зеленый. Цвета ползают по выступам, меняются местами. Это и вижу. Если попробовать их погладить или зажать в ладони, со стороны это будет выглядеть так: стоит человек на четвереньках, мычит, руки-ноги в ледяной воде. Он должен простыть и заболеть. Даже непонятно, что необычного в этом занятии, но явно ведь что-то не то.

У Димы круглая голова на тонкой шее, он похож на обелившийся одуванчик. У него прозрачные глаза, сливающиеся с воздухом. Он спросил, как впечатление.

Что такое впечатление? Впечатление производится. И складывается из слабоуловимых деталей. Кто-то посмотрел, кто-то улыбнулся. Или даже, может, никто и не посмотрел и не улыбнулся, а впечатление сложилось из самого ощущения момента. Ты можешь смотреть в пустую стену и наполняться впечатлением. Или знаешь, как бывает. Даже не обращаешь внимания на что-то, а оно потом возвращается.

Мы пошли по темной лесной дороге, захотелось повторять снова и снова: «Нет никаких впечатлений». Их не может быть.

Дима поглядывал и хихикал, как отбитый колокольчик.

Дальше цыганские поселения, заповедные дома один на другом – с таинственными заборами и сладким запахом. Мы встали в предвкушении и стали вдыхать. Сгоревшая пряность типа корицы, растертая по всему воздуху. Здесь не всегда так, только в особые осенние ночи. Огромные невидимые ладони растирают эти специи, подносят к нам, дают наслаждаться. Рядом река, черные лодки, кивающие носами, желтая рябь от висящей луны и покой. Непонятный говор, собаки и снова покой. Пятна ряски на воде и покой.

У Димы длинное пальто, он худой, смешной. Улыбающийся рот, как у Буратино, и волосы вьются. Ему бы колпак, и был бы чисто как в фильме. Носом проткнул что-нибудь и затянул. Если бы Дима провалился носом туда, в каморку папы Карло, то закатил бы глаза и пробубнил бы: «Кайф, кайф, кайф».

Дима заскочил в дом с тусклым светом, я остался стоять на улице.

Тот свет, заводь и звенящая тишина, перебиваемая далеким лаем. Перед глазами стоял пульсирующий и вращающийся прозрачный цветок. Никак не мог уловить, в какую сторону он крутится: как только обозначал, что против часовой, он начинал крутиться в обратную сторону. Даже не заметил, как подошли. То ли тени, то ли черти. Спросили, что тут делаю. Друга жду. Так друг лежит на полу, с ним что-то произошло. Он же только что зашел. Да нет, он уже давно там, и ты давно стоишь. Мутное изображение перед глазами рассеялось, мотнул головой. Это местные. А что с ним? Сходи, посмотри.

Дима был похож на рыбу, выскочившую из аквариума на подоконник. Изгибался и что-то шептал своим большим ртом. Схватил его за голову, закричал: «Дима, Дима, смотри на меня». Он улыбнулся. Все хорошо? Конечно. Фу-у-у, а то все перепугались, даже местные собрались, волнуются за тебя.

Мелкий человек с кусками мха на лице спросил, берем ли. Дима резко закивал. Нам дали спичечный коробок с витиеватыми опилками. Это необычная шмаль, стружки как с волшебного карандаша. Когда точат карандаши ножом или точилками, остаются длинные извилистые дорожки, так и здесь. Дима взял коробок и добавил: «У него сегодня день рождения», указывая на меня. Человек-мох тихо прошептал: «Поздравляем, приходите еще».

Ночь освещалась редкими дрожащими фонарями. По дороге шла старушка с палкой. Внизу на палке пустой пакет. Она аккуратно переставляла палку, чтобы он не слетел, поглядывала на него. Возможно, она поймала призрака и тащила его к себе домой. Мы поравнялись и сделали серьезные лица. Сказал ей: «Правильно, не отпускайте его». Дима сначала сдержался, а потом заполнился красной краской, как спелое яблоко на натюрморте, и взорвался от хохота. Это нехорошо. Дима состарится, поймает призрака, потащит домой, появятся молодые идиоты и над ним поржут. Ну, он вряд ли состарится.

Длинные ночные дороги как поваленные столбы со светом на конце, этот свет – наш бар. Машины и люди вокруг него похожи на мошек около лампочки. Почему он «наш»? Потому что мы там. Дорога от речных цыганских поселений до бара занимает минут сорок, за это время можно все переосмыслить.

Черная ночь покрывала собой, мы перемещались по ней, по ходу прикасаясь руками к небу. Даже не к небу сейчас, а к небу вчера, когда я не мог уснуть, ждал, что на часах нарисуется пять утра. Улыбающийся Дима в этом пальто. Он обычно прячет руки в рукавах, ходит, как будто нет кистей, вместо них пустóты, а сейчас нет. Тоже трогает что-то наверху, радуется.

Всё, бар. Мерцающий во тьме.

Каждый раз, когда заходишь туда, сердце колотится, не знаешь, чем все закончится. По машинам вокруг ясно, сколько сегодня бандосов, но всегда возможны сюрпризы. Открываешь дверь – и всё. Ты уже можешь оттуда не вернуться. Случайному беспредельщику не понравится твой внешний вид или твой нос, или даже ты ему понравишься, но он решит, что сейчас такое время, и стукнет тебя головой о барную стойку. Пробило два ночи, а где колокола? Твоя голова и есть колокол. Или какой-нибудь ненор откроет стрельбу, и ты не успеешь спрятаться вместе с барменшами. Ну или все будет хорошо.

Мы зашли, быстро юркнули к Диджею. Лучше с ходу не мелькать, а присмотреться. Человек сорок на вид. В трех разных точках бандиты со своими женщинами, у нас пункт наблюдения, можно сидеть в этой щели и не выходить, ждать, когда начнется. А оно явно начнется, по воздуху чувствуется. Когда присутствуешь в таком месте год-два, учишься предугадывать. Воздух иногда искрится, в нем мелкие молнии: это значит, что скоро все взорвется. Стулья посыплются, окна задрожат, догнавшийся суровый тип вытащит ствол и отомстит за всю свою жизнь и общую несправедливость.

Диджей спросил, чего мы мокрые такие. Попали под невидимый дождь. Дима сказал Диджею, что у меня сегодня день рождения, день уже прошел, но все равно. Тот покивал, сказал, что сейчас что-нибудь поставит, чтобы поздравить. Что поставить? Что-нибудь. А, кстати, она здесь. Он позыркал. Кто-то подмигивает в таких случаях, а он зыркает, как сова. Где? Покрутил головой – и да! За стойкой, с какой-то подружкой. Я сполз на пол, спрятался еще глубже. Дима и Диджей загоготали, видя мое смущение. Диджей спросил, хочу ли, чтобы он поставил медляк. Да, только погоди, я не готов, сейчас посижу немного, соберусь с мыслями. С мыслями надо собраться, иначе никак.