Роман Михайлов – Песни джиннов (страница 12)

За окном снова звуки пуджи в тантрическом храме, а с компа играет Юрий Антонов.

«Завтрак на траве», «Берегите женщин», «Выше радуги». И вечерние пуджи. Как будто варится отвар и им заполняется темная река. Эстрада восьмидесятых заливается ритуальной тантра-мантрой.

9 января

Сегодня на съемки заехал пафосный чел на мотоцикле: типа, вы кто такие, у вас есть разрешение снимать? Оказалось, что отец района. Да, все есть, все официально. От правительств и министерств. Уехал, все норм.

Местный пряный воздух наполняет легкие, его дышишь как пьешь.

Замки и рассыпанные дворцы обмениваются сообщениями через летучих мышей.

Почему-то нигде не встречал упоминания летучих мышей в Варанаси, а их здесь тьма. Они юркают из дыр в дыры, перемещаются внутри пор, прикрепляются к стенам и засыпают. Битвы и интриги между замками, царскими династиями, всякие наследства, золото-серебро – это все их сны или кино, что они смотрят в зрительном зале.

В каждом нашем фильме есть свои животные. В этом будут они.

14 января

За окном творится что-то совсем стихийное. Маленькие домики с колонками, на крышах дети с патангами, из колонок доносится поп-музыка на такой громкости, что не помогают двери балкона. Как будто это играет прямо из компа или в наушниках.

Люди бегают по дороге вместе с собаками, радуются, дети визжат. Коллективный экстаз. Уже пять часов подряд. А, ясно, сегодня же Макар Санкранти, они празднуют. Уже семь часов подряд. Не знаю, почему я столько лет в этих местах. Наверное потому, что люблю Варанаси и окрестности.

Здесь есть такие казино на полянках, кучки по десять-двадцать человек: кто-то берет деньги и ведет игру, остальные сидят и лупятся во что-то. Мы недавно снимали на пустыре, приехали менты, и такая кучка, сидевшая у ворот, в миг дернулась и растворилась – люди попрыгали за заборы. Менты недовольно прошлись с палками, поглазели. По пустырям и полянам разбросаны карты именно поэтому.

26 января

В ночи. В клубе. Хотя, наверное, это был не клуб, а корабль-призрак, запутавшийся в разноцветных лучах. Было пятнадцать диджеев, включая каких-то французских резидентов почетных клубов. Ко мне подходили незнакомые люди, благодарили и что-то дарили: кто хлеб с сухариками, кто майку.

Танцоры шлепались о землю, подлетали обратно. В один момент показалось, что появилась неведомая музыка, в том смысле, как объяснял Олег, с непонятным источником. Когда слышишь нечто, и это не клавесин, и это не скрипка, и это не биты, это плывущее звучание в воздухе. Наверное, песня джинна. Песни джиннов нераспознаваемы, оттого и интересны. У них не духовые-струнные-ударные, а просторы-лабиринты-реки.

Так мы завершили съемки нашего фильма.

Песни джиннов на просторе.

Песни джиннов в лабиринтах.

Песни джиннов у реки.

Песни джиннов у костров.

Или. 1. Просторы. 2. Лабиринты. 3. Реки. 4. Костры.

Попробовал научить индийских актеров фразе на русском «Мир и благодать Господа нашего да пребудут с вами». В итоге они выучили только «благословений вам».

Все, что происходило последнюю неделю, походило на страннейший трип в плавящемся воздухе.

В ночи я сворачивал матрас с лампочками. Лампочки были воткнуты так, что на него не лечь. Скорее всего, его кто-то накидывал на спину и бродил так для общей подсветки.

На корабле появляется Дед Мороз с рупором и поет песню на слова Хлебникова про шум ночной осоки. Я вернусь в Индию, когда наступит новая осень, вместе с хмурыми птицами. Там солнце не будет жечь глаза, а уличный дым заполнять дыхание, как обычно. Будет холодно и тепло одновременно, и очень странно, как всегда. Мы засядем в нашей квартире в Варанаси и примемся планировать кино.

27 января

Увидел яркий сон. Шли съемки, кажется, снова в Индии. Была рыжая-рыжая девушка, не просто с рыжими волосами, но и с таким лицом, как будто ее покрасили. А я скрывал от группы, кого собираюсь взять на центральную роль. Д. сидел под навесом, ждал, что мы все придем. Мы пришли, и я его представил: «Это мой друг и наставник».

Театр

Еду в поезде, за окном дождь, гигантские лопухи, а дальше непроходимая бездна. Сваленные недавней бурей деревья и темнота. Туда можно нырнуть и закопаться. Еду четырнадцать часов, глядя в окно. Уже был и рассвет, и закат, а конца не видно. Туман смешивается с тьмой во что-то серое и сырое. Это не может быть необитаемым или неразумным, там кишат лесные духи или неясные гремучие силы, у них наверняка есть воля и стремления. Скоро доеду до дома.

Уже рассказывал, наверное. Вид из окна сейчас и вид из окна в детстве очень похожи. Когда в гости приехал О. С., я его подвел к окну и сказал, что это тот же вид, что был тогда. Он рассмеялся и закивал. Расположение домов, подъездов, этаж, дорожки, даже мусорка.

Именно в этой комнате, тогда, в начале восьмидесятых, я почувствовал некую достаточность. Того, что есть здесь, достаточно для восприятия. Полнота бытия явлена здесь. В этой комнате, в том же виде из окна.

Если сейчас позвонят в дверь, на пороге окажется кто-то незнакомый, он зайдет, сядет на диван, уставится. Сможешь ли ты ему все рассказать? О чувстве присутствия, о предвкушении, о том, что здесь уже собраны все будущие впечатления?

Это и есть театр. Ты находишься в месте, к тебе заходит незнакомый человек, ты ему рассказываешь что-то. Можно использовать все средства: включать и выключать свет, разыгрывать на ковре баталии с солдатиками, бить ложкой по хрустальной вазе.

Чувство места, в отличие от чувства времени, крайне сложно передать в кино. Здесь же надо не передать чувство места, а понять, чем место может помочь. Почему-то мы оказались именно здесь. Это место – твоя сцена, ты и драматург, и актер, а этот человек – зритель. У тебя часа два. Рассказывай, что хочешь.

Д. вспоминал, как один раз оказался у меня в гостях, и как я пытался его всеми силами удивить. Достал все игрушки, книжки, показал тайники, сокровенности, тетрадки бабушки с молитвами-заговорами. А в конце, чтобы добить удивление, зачем-то размазал пластилин по одеялу. Как некий провокационный жест. Кстати, я этого не помню, но допускаю, что так и было.

Там же, в тот же год, насколько помню. Мы сидим с У. на полу и понимаем, что боимся одного и того же – взгляда портрета на стене.

Итак, заходит этот человек, плюхается на диван и смотрит на тебя, сидящего на полу. У него есть терпение, чтобы все выслушать. И никаких ожиданий. Его не надо развлекать, его не надо удивлять.

Там почти у каждого был свой миф и своя бездна. Все соседи такие. Они возвращались с работы во внутренней пропасти и предвкушении. И этот зритель такой же, не надо его веселить. Там у всех жуткая и наполненная жизнь.

Про театр…

За всю юность мне довелось побывать в большом театре всего лишь раз. Нас с классом повезли в большой город на электричке в какой-то ТЮЗ. Мы ехали, смотрели в окна – кто там был из учителей, уже не помню, но кто-то грустный. Приехали, расселись в зале, посмотрели спектакль «Питер Пэн», поехали обратно. Там не было впечатлений, только общая усталость и недоумение. Затем нас повезли еще раз, но уже не в театр, а в музей – смотреть засушенных животных. Ну и третий раз нас повезли в кино всем классом. В зале одноклассник спросил, чего я хочу в данную минуту больше всего. Ответил, что не знаю, возможно, вернуться домой. А он пояснил, что больше всего хочет, чтобы кассеты перепутали и запустили сейчас на большом экране порнуху. Не потому, что она ему так интересна, а потому, что он ненавидит все происходящее и хочет посмотреть на реакцию учителей, как они будут бегать по залу и загораживать изображение своими телами. Но нет, там все прошло по плану, нам зачем-то показали какую-то деревенскую комедию.

И как поставить спектакль? У них в ТЮЗе не получилось, а у тебя есть свобода и чуткость, постарайся сделать так, чтобы получилось.

23 февраля

Увидел во сне нашу старую квартиру. Сказал маме, что я ведь больше не приеду, это последний раз, когда я здесь. Она заплакала.

Я буду ставить спектакль!

Буду ставить «Сказку о царе Салтане».

Мы начали обсуждать «Сказку о царе Салтане» с Ф. Д. Он разрешил использовать всю нашу переписку как мне вздумается: опубликовать или скрыть, вставить в спектакль или забыть о ней. Он как-то особенно чувствует вещи и тексты. По-другому. У него другое мышление, представление о структуре и контекстах, скольжение по языкам.

Здесь будет часть нашей переписки. Что-то войдет в лекции, читаемые в волшебной школе.

28 марта. Письмо.

Продолжаю искать в «Сказке о царе Салтане» то, чего, может быть, там нет. Немного странных идей… если не очень интересно, просто проигнорируйте.

Ткачиха, повариха, сватья – это время вообще, прошлое-настоящее-будущее. Время есть не только в зримом мире, оно есть еще в языке. Настоящее в грамматике не как у нас, не нечто мимолетное и нефиксируемое, а вполне равноправное с прошлым и будущим. У нас как? В прошлое направлена память, в будущее воля, а в настоящее?

Возможно, внимание. (Время – не как режим чтения действия, а как персонаж.)

Итак, Пушкин склеил два сюжета: оклеветанную жену и помогающую заколдованную волшебницу. С оклеветанной женой уже более-менее что-то выстраивается, кроме вот этой тройки странных женских образов.

Еще в пятилетнем возрасте, когда слушал эту сказку, меня кое-что смутило. Само собой, безвольность царя, и отчасти князя. Такое чувство, что мужчины там вообще несколько недоразвиты, а женщины выстраивают мега-игру между собой. Но вот какой момент. Ткачиха, повариха, сватья говорят о чудесах, которые позже являются, и если белка похожа на чисто сказочный бред, то богатыри – объективная реальность, «братья» царевны, да и сама Царевна Лебедь. Ткачиха-повариха-сватья знают что-то тайное о «том» мире.