Роман Михалыч – ШКОЛЬНЫЕ БОТИНКИ (страница 1)
Роман Михалыч
ШКОЛЬНЫЕ БОТИНКИ
Глава I. Самое первое сентября.
Солнечным сентябрьским утром 1975 года, в сопровождении мамы, в новеньком сером костюме, в новых черных ботинках, с огромным дурацким портфелем бордового цвета, и с букетиком астр, увядающих на глазах, я пошел первый раз в школу. За спиной остались три чудовищных года садика, с мрачными воспоминаниями о постоянном принуждении, и исполнении чужих требований – строиться, кушать, спать, гулять на площадке с верандой, играть, и участвовать в разных идиотских мероприятиях.
Мне, родившемуся в семье с любящей бабушкой, и не знавшему с ее стороны ограничений в свободе, было особенно тяжело социализироваться в любом коллективе, особенно с тоталитарной властью чужих для меня людей. Все детские учреждения того времени, по структуре и методам воспитания, были зеркально похожи – одна и та же авторитарность управления, людоедская коллективная ответственность, и полное презрение к мнению индивидуума. К середине семидесятых от последствий Хрущевской оттепели в СССР мало что осталось, а вот наследие культа личности, и теория воспитания Макаренко никуда не ушли, и только продолжили развиваться.
Любая семья, как «ячейка общества», отражала суть взаимоотношений, как в самом этом обществе, так и в государстве в целом. Чтобы граждане вдруг не усомнились, и не забыли кто тут главный, наша страна была увешана «наглядной агитацией», напоминавшей, что только коммунистическая партия Советского Союза, и ее ставленники являются «умом, честью, и совестью» эпохи, и их требования обязательны к исполнению, без вариантов. Образ внешнего врага – англосаксов, буржуев, капиталистов и империалистов - успешно применялся для дрессировки объединения граждан вокруг власти.
Политика партии экспоненциально транслировалась и в семью. Много лет спустя, мой старший сын, как-то особенно для него откровенно признался, что до семнадцати лет он жил не свою, а чужую жизнь – тупо подчиняясь воле матери, бабки, школьных педагогов, выполняя их требования и распоряжения. Нравится ему это, или нет – никто не спрашивал. Да и зачем ? Все равно его мнение ничего не значило, и ничего не меняло. Так было и со мной, и со многими другими детьми, и таковы были традиции, принципы и методы воспитания в Советском Союзе. Подросший ребенок как то вскользь упомянул, что его детство было сложное - как «нечестный уровень» в компьютерной игре «Солдат Удачи» - там, где шансов пройти этот этап и выиграть, ввиду изначально несправедливых условий – практически не было. Идеально точное сравнение.
Мое настроение первого сентября, как и осенняя погода - вдруг сменявшая яркое солнце на серые облака и моросящий противный дождь, прыгало от радости расставания с проклятым детским садом, до ноющей грусти от приближающейся очередной неволи - школьной жизни. Осенний дождь прибивал пыль на асфальте, оставляя следы капель, а первые желтые листья, шуршащие от ветра вдоль свежевыкрашенных бордюров - нагоняли тоску. Ни в какую школу, естественно, мне идти не хотелось, но моего мнение никого не интересовало. Решение было давно принято, и обсуждению не подлежало.
Мои родители, как и большинство родителей того времени, не отличались особым гуманизмом в воспитании. Воспитывали меня довольно просто – ругали и били регулярно, больно, и за все подряд, особенно отец – выдирал мне уши, до хруста сжимал кисти рук, не утруждая поиском ремня – порол чем попало. Мать тоже не сильно отставала от него, используя все, что попадалось под руку – выбивалку для ковра, мокрое полотенце, или тапок с резиновой подошвой. Они пытаясь воспитывать меня «как положено», дабы вырастить достойного строителя коммунизма, и оградить в будущем от всяких вредных привычек. Ну, и в целом, для соблюдения дремучих скрепных традиций предков «как в старину», как и для самоутверждения в своих амбициях «хороших родителей».
Не имея возможностей физически защититься, как и пожаловаться кому-то, от боли, обиды и несправедливости, давясь слезами - я назло делал так, как считал нужным, если позволяли обстоятельства. Меня снова ругали, снова били, я замыкался в себе, но смириться с таким положением дел не мог. В тот год, когда я пошел в школу, родился мой младший брат – очаровательный, но очень болезненный малыш, и почему-то родители на мне вымещали и его страдания, и свои горести и обиды, как-то особенно люто. Не то, чтобы мои папа и мама были какими-то выдающимися злобными садистами - просто их родители по отношению к ним, применяли те же дикие средневековые методы воспитания, а они даже не задумывались – плохо это, или хорошо. Так было положено.
Надо ли говорить о том, что все усилия моих папы и мамы, с их приемами и педагогическими методами, не привели к ожидаемым результатам. Скорее, наоборот - я только обозлился на родителей, и особенно на отца. Мать иногда пыталась вести со мной душеспасительные воспитательные беседы, но отец всегда резюмировал свое разочарование во мне – насилием, презрением и оскорблениями. И когда мне было шестнадцать, в очередном конфликте с отцом - я просто взял в руки гвоздодер, а папа понял, что я вырос, и дальше меня воспитывать уже поздно. В общем, послушным ребенком я не был изначально, поэтому школу воспринимал – как очередное неизбежное ограничение свободы, со всеми прилагающимися атрибутами – правилами, формой, портфелями, учебниками и тетрадками.
Школа была совсем не старая, но уже довольно потрепанная. К новому учебному году покрасили все, что только было можно, включая ругательные и мало информативные надписи учащихся по цоколю здания. Атмосфера в фойе и в коридорах напоминала гудящий колхозный рынок в выходной день – все куда-то двигались, галдели, толкая друг друга и наступая на ноги. В классе было душно, воняло свежей масляной краской, а солнце в тот день, как нарочно -особенно рьяно дразнилось в окно испепеляющими жаркими лучами. Какие-то чужие дети бегали, орали, дрались и суетились, как обезьяны перепрыгивая с парты на парту – выбирая места. Многие из них, в отличие от меня, были знакомы друг с другом. В общей неразберихе я совсем растерялся - меня толкали, и я не мог найти себе место, пока не пришла учительница – кучерявая некрасивая тётка, лет тридцати пяти, с хриплым каркающим голосом, золотым зубом, и родинкой на левой щеке - похожая на цыганку.
Увидев учительницу, разыгравшиеся дети притихли, быстро расселись кто куда успел, и выпучили глаза в ожидании дальнейших распоряжений педагога. Все места в классе были заняты тридцатью четырьмя новыми учениками. Посадили меня за одну парту с яркой девочкой-брюнеткой, с двумя хвостиками по бокам аккуратной головки, и воздушными, ослепительно белыми бантиками. Драться она не собиралась, что меня немного успокоило. Глядя на нее, я тоже сложил руки «полочкой», и приготовился слушать, что будет дальше.
Удивительно то, что именно свой первый класс я почему-то, очень плохо помню - ни имени учительницы, ни одноклассников. Время тогда пронеслось каким-то особенно шальным ураганом, смешавшим многочисленные события: лица людей, калейдоскоп впечатлений, фрагментарно стирая воспоминания.
А эту девочку я хорошо запомнил, хоть и пересадили ее от меня на следующий же день. Отчетливо помню даже то, как нас заранее предупредили о фотографировании, чтобы мы все были нарядными - а она пришла в черном фартуке, и ее за это ругали. Бедняжка чуть не плакала, но надеть чужой белый фартук отказалась. Мне было жаль ее. Так и осталась она на той фотографии, и в моей памяти в аккуратном черном школьном фартуке. Пятьдесят лет спустя нашел ее страницу на «Одноклассниках» - она стала учительницей. Но писать я ей уже ничего не стал. Да и зачем…
Не понимая, чего именно от меня в конечном итоге все требуют, ошалев от неожиданно свалившихся новых обязанностей, и непонятных требований, учиться я начал ужасно. Я и сам это понимал, сравнивая свои первые тройки и четверки, с пятерками ничем не выдающихся одноклассников, но какого-то внятного и правильного алгоритма поведения у меня тогда не складывалось. Моя первая учительница, взаимно невзлюбила меня с самого начала, занижая оценки, и при первой же возможности, публично унижала меня своими тупыми язвительными комментариями по любому поводу. Было очень обидно, и я стал вести себя по принципу: «назло бабушке – отморожу уши». Думаю, что не сделаю большого открытия, если скажу о том, что модная на сегодня проблема «детских травм» - отнюдь не выдумана шарлатанами психологами – она реально существует. И они с нами навсегда.
Соответственно, первыми моими друзьями стали такие же, как и я – непослушные троечники, вместе с которыми я и выражал свой протест советской системе начального школьного образования посильными методами. Ожидаемо, пошли двойки, вызовы родителей в школу, ну и пропорционально усилились домашние репрессии, в нагрузку к кривым палочкам в прописях, и глупым задачкам по математике. Школьная форма, с такой тщательностью подобранная накануне первого сентября, изнашивалась не по дням, а по часам – покрывалась пятнами силикатного конторского клея, комбижиром школьной столовой, заплатками на дырках, и всем тем, что может найти любознательный мальчишка в своей повседневной жизни. Отец смотрел на меня с разочарованием, как на свой неудачный проект, мать охала и ахала от того, «в кого я такой уродился», а я просто пытался жить свою жизнь так, как умел.