Роман Лункин – Мусульмане в Европе: Сосуществование, взаимодействие, межцивилизационный диалог (страница 2)
Отметим любопытное сходство в отношениях западноевропейских городов с сарацинами, с одной стороны, и русских князей с ордынскими ханами — с другой. Так, правители городов Южной Италии в Раннее Средневековье периодически прибегали к услугам сарацин в раздорах между собой[6], и сарацины «помогали» то одним, то другим. Русские князья позднее, в XIII в., также сводили «феодальные счёты друг с другом при помощи ордынской военной силы», приглашая «пограбить княжества своих политических противников»[7]. Применительно к области внешней политики высказывалось мнение, что «и поганые надобны Руси» в качестве союзников в борьбе с соседями (венграми, поляками) в случае недостатка собственных сил[8].
Однако помимо периодов особой напряжённости в отношениях христиан с мусульманами — в XII-XIII вв. — следует отметить вклад исламской науки и культуры в становление европейской цивилизации, а также положительное влияние экономического и культурного сближения Европы и исламского мира, давшего импульс хозяйственному, финансовому, технологическому, научному и интеллектуальному прогрессу в Европе. Торговля с арабскими странами приобрела настолько важное значение, что мусульманские монеты (динар, тарий, дирхам) получили хождение наравне с византийским денарием. Через арабский мир в Европу проникала философия, в том числе античная, и другие науки, что «изменило структуру европейского знания», сделав этот период «одним из наиболее просвещённых и благополучных в истории средиземноморских областей Европы»[9]. Так, бумага получила распространение в Европе в XIII в., а в исламской Испании этот носитель информации появился ещё в X в.
В то время науки в мусульманском мире были более развиты, чем в Европе. Для экономики, торговли, науки Европы становилось насущной необходимостью изучение арабского языка как «языка великой культуры»[10]. Перевод в XII в. на латинский язык Корана создавал предпосылки для ознакомления с трудами арабских учёных по философии, астрономии, географии. Распространялись переводы материалов по медицине и математике. В архитектуре, живописи, бытовом искусстве Испании стал развиваться самобытный стиль мудехар (по названию мусульман, живших на территориях, впоследствии отошедших к христианам) — конгломерат мавританского, готического, ренессансного искусства. В хозяйственной жизни мавры также были более прогрессивными.
Это отмечал немецкий учёный Ф. Лист (1789—1846), заложивший основы исторической школы политической экономии. В главе своего фундаментального труда «Национальная система политической экономии» (1841 г.), посвящённой Испании и Португалии, в историческом экскурсе в X в. он пишет о маврах, которые на плодородных землях с успехом выращивали хлопок, сахарный тростник, рис, занимались шелководством, имели свои ткацкие фабрики. Проведённый анализ хозяйственной жизни позволил Листу прийти к выводу, что в то время на территории Иберийского полуострова присутствовали все «элементы величия и благосостояния». Однако в XIV в. начался длительный период застоя, тогда же ухудшились отношения между христианской, мусульманской и еврейской общинами. Передовые сельскохозяйственные технологии постепенно утрачивались. Христианская знать предпочитала разводить скот, что позволяло извлекать более быстрый доход. В результате значительная часть Пиренейского полуострова была превращена в пустыню[11]. Победивший «фанатизм в союзе с деспотизмом» начался с преследования евреев, а затем и мавров. В итоге ценнейший человеческий капитал — «трудолюбивейшие и богатейшие жители» — был выброшен из страны и национальной промышленности, и «могуществу был нанесён смертельный удар»[12]. Начавшийся экономический упадок был также связан с проведением испанским государством политики накопления драгоценных металлов, ввозимых из-за океана после открытия Х. Колумбом Америки, в ущерб развитию национального предпринимательства и экономики.
Итак, на определённом этапе исторической эволюции мусульмане сыграли прогрессивную роль, способствуя развитию европейской культуры и экономики. Однако впоследствии роли поменялись. Ф. Кардини представляет войны против мавров в Испании в XV в. не как религиозное противостояние, а, скорее, как борьбу между Европой и Азией, или, по Геродоту и Эсхилу, борьбу «между цивилизацией и варварством»[13]. Между тем и сам христианский мир Европы сотрясали внутренние раздоры, которые, как любые войны, в том числе против «неверных», осудил ещё Эразм Роттердамский (1466—1536). В своём произведении «Похвала глупости» он подчёркивает, что военные действия наносят ущерб обеим сторонам, и сравнивает разрушительное влияние войн на нравы с моровой язвой[14].
Турецкое вторжение в Европу с XIV в. приобрело особый размах в XVI-XVIII вв., при том, что экономически турецкие завоеватели уже тогда уступали передовым странам Запада. Отголоски начавшегося длительного периода противостояния, в том числе и по проблеме «европейскости», слышны и в современной Европе. В 2007 г. экс-президент Франции Н. Саркози в контексте отношений со странами Средиземноморья и Турцией так изложил своё видение проблемы «быть европейцем»: все страны мира не должны интегрироваться в Европу[15]. Между тем, нельзя не признать, что расширение европейского влияния за пределы ЕС содействует укреплению его позиций как международного игрока.
Радикализация ислама, выразившаяся в крайних формах экстремизма и сериях террористических атак, осложнила обстановку в Европе. По мнению французского эксперта М.-А. Перуз де Монкло, интернационализация ответа на терроризм могла привести и к интернационализации его угрозы. На Западе господствует упрощённый подход, когда любые антиправительственные группировки в Африке, даже криминальные, относят к джихадистским[16]. После серии вооружённых вмешательств западных коалиций в Африке и на Ближнем Востоке в Европу в 2015 г. хлынул поток беженцев. Беженцы из зон военных конфликтов и гуманитарных катастроф, по прогнозам, составят самое социально обездоленное звено глобального переселенческого потока, внося свой вклад в дестабилизацию социального уклада принимающих сообществ[17].
В целом доля мусульман в населении ЕС выросла с 4% в 1990 г. до более 7% к 2017 г.[18], с учётом расширения ЕС за тот же период с 12 до 28 стран-членов. Зарубежные исследователи порой приводят устаревшие данные по численности мусульман в ЕС. Так, в статье 2019 г. указываются цифры за 2016 г. и утверждается, что отношение к мусульманам зачастую обратно пропорционально их реальному присутствию в странах: оно особенно негативно в государствах Балтии и Вишеградской группы (Польша, Чехия, Словакия, Венгрия) с минимальной долей исламского населения[19], не принявших мигрантов после кризиса 2015 г. А в странах с большей долей мусульман в населении к ним относятся лучше.
С одной стороны, исходя из исторического опыта, отношение к мусульманам закономерно должно быть более прохладным в странах Восточной и Юго-Восточной Европы, которые в своё время пострадали от турецко-османских завоевателей. Северным странам Европы арабы и турки не угрожали, и там, особенно в Нидерландах, Швеции, Финляндии, к мусульманам относятся гораздо лучше. По данным
С другой стороны, выборы в Европарламент (ЕП) 2019 г. в общем показали укрепление позиций крайне правых сил, которых объединяет антииммигрантская риторика. В ряде случаев важную роль в таких итогах сыграло значительное присутствие в стране мусульман. В государствах с их высокой долей населении (Франция — 8,8%, Бельгия — 7,6%)[21] на выборах в ЕП удачно выступили крайне правые партии. Во Франции «Национальное объединение» заняло первое место (23,31%), опередив правящую президентскую партию Э. Макрона. В Бельгии первые два места заняли правые националисты — «Новый фламандский альянс» (первое место и 13,47% голосов) и некогда маргинальные крайне правые евроскептики «Фламандский интерес» (второе место и 11,45%). При этом в ФРГ (6,1% мусульман в населении страны), получившей «прививку» от крайне правых по итогам Второй мировой войны, крайне правая партия «Альтернатива для Германии», несмотря на четвёртое место, набрала 11% голосов. А в Нидерландах (7,1% мусульман и положительным отношением к ним в обществе) крайне правая «Партия за свободу» добилась поддержки лишь 3,53% избирателей (13,32% в 2014 г.)[22]. На Кипре, даже на фоне длящегося с 1974 г. конфликта между южной (греки-киприоты) и северной частью (турки-киприоты, составляющие примерно четверть населения острова — коренные жители, а не мигранты), крайне правые вообще не прошли в ЕП. Таким образом, эти выборы не продемонстрировали общей закономерности, на них сказались внутристрановые факторы различной природы.
По данным межправительственной Международной организации по миграции, приток мигрантов в ЕС (в том числе после достижения договорённостей с Турцией в марте 2016 г.)[23], сократился: если в 2016 г., на пике миграционного кризиса, — он составил свыше 390 тыс. чел., то в 2017 г. — около 187 тыс., а в 2018 г. — уже 144 тыс. За первое полугодие 2019 г. приток мигрантов в ЕС составил около 40 тыс. человек[24]. С января по май 2019 г. в Европу прибыло на 31% мигрантов меньше, чем за тот же период 2018 г.; на 60% меньше, чем за тот же период 2017 г. и на 85% меньше, чем за январь — май 2016 г. А власти балканских стран — Боснии и Герцеговины, Албании, Черногории — напротив, зарегистрировали существенный рост притока мигрантов в 2019 г. — на 40% больше, чем в 2018 г. во всех трёх странах и в 19(!) раз больше, чем с января по май 2017 г.[25]