Роман Лейбов – Стихотворение Федора Тютчева «Огнем свободы пламенея…». Комментарий (страница 2)

По четвергам же Горчаков регулярно бывал в Большом Левшинском переулке у старинного и самого верного своего друга Александра Вельтмана (см.: Погодин 1871: 407; Берг 1891: 249–250; Кони 1969: 147). Выпущенный из Школы колонновожатых в 1817 году, затем тоже служивший в Бессарабии[9], Вельтман в 1830–1840-е годы снискал репутацию плодовитого литератора и отчаянного экспериментатора в самых разных прозаических жанрах. В конце 1848 года он ненадолго стал соредактором «Москвитянина», издававшегося Погодиным (см.: Барсуков XI: 51–57; Даль-Погодин 1993: 370, 372, 375), и у нас есть все основания предположить, что именно уговоры друга, на первых порах озабоченного «подновлением и одушевлением» журнала[10], побудили Горчакова снова взяться за перо[11].

Дополнительным стимулирующим фактором могло стать неизменное пристрастие Погодина к мемуарному жанру – из общего числа воспоминаний, записок и дневников, опубликованных в 1841–1855 годах во всех печатных изданиях, на долю «Москвитянина» приходилось более трети (см.: Тартаковский 1991: 153–154).

Так или иначе, зимой-весной 1850 года обширное мемуарное сочинение Горчакова увидело свет в трех книжках «Москвитянина» под варьирующимися заглавиями: в январской (№ 2) – «Выдержки из дневника об A. C. Пушкине», в февральской (№ 3) – «Выдержки из дневника. Воспоминания об A. C. Пушкине и других современниках», в апрельской (№ 7) – «Выдержки из дневника моих воспоминаний об A. C. Пушкине и других современниках». В этой последней части, повествующей среди прочего о том, как автор провел отпуск в Москве в январе-феврале 1821 года[12], обращают на себя внимание два фрагмента.

Начнем со второго.

В эти дни моего пребывания в Москве я нередко видался с прежним моим товарищем А. В. Ш., который жил в Армянском переулке в доме своего дяди, И. Н. Т…ва[13], где имел случай встречаться с сыном его Ф. Т. Его замечательные способности, несмотря на юность лет, восхищали многих, в том числе и его преподавателя Русской словесности С. Е. Раича[14], столь известного своими литературными занятиями. Впоследствии Ф. Т. оправдал похвалы и ожидания. Его произведения, писанные под небом Германии, сохраняют всю свежесть Русской речи и проникнуты неподдельным вдохновением. Пушкин один из первых заметил их достоинство. В свое время, если будет возможно, я помещу некоторые из сочинений Ф. Т…ва в моем дневнике, и в особенности те, которые случайно сохранились у меня в рукописи (Горчаков 1850. № 7: 194).

У комплиментарного отзыва о Тютчеве (в 1821 году семнадцатилетнем студенте Словесного отделения Московского университета) была своя подоплека. В статье «Русские второстепенные поэты», появившейся за несколько месяцев до публикации цитируемого фрагмента, Некрасов перепечатал двадцать четыре стихотворения Тютчева, которые увидели свет в «Современнике» в 1836–1840 годах, приписав заслугу открытия нового таланта Пушкину и его петербургским сотрудникам:

В 1836 году Пушкин основал новый журнал «Современник». ‹…› С третьего же тома в «Современнике» начали появляться стихотворения, в которых было столько оригинальности, мысли и прелести изложения, столько, одним словом, поэзии, что, казалось, только сам же издатель журнала мог быть автором их. Но под ними весьма четко выставлены были буквы «Ф. Т.»; носили они одно общее название: «Стихотворения, присланные из Германии» (Совр. 1850. № 1. Отд. VI: 56, 73).

Горчакову же, как и Погодину, важно было вписать в литературную биографию Тютчева ранний московский период и восстановить историческую справедливость по отношению к первым ценителям юного дарования. Именно в это время московские сочувственники Тютчева предпринимали усилия для его очередного возвращения в русскую поэзию: в том же № 7 «Москвитянина» появилось пять неподписанных стихотворений, сопровожденных многозначительным примечанием Погодина (с. 162): «Мы получили все эти стихотворения ‹…› от поэта, слишком известного всем любителям русской словесности. Пусть читатели порадуются вместе с нами этим звукам и отгадывают его имя».

Но вернемся к воспоминаниям Горчакова. К намерению придать тиснению «случайно сохранившиеся» у него тексты Тютчева мемуарист приступил еще до того, как объявил об этом. Двумя страницами выше, завершая пассаж о бесцензурной лирике Пушкина, возникшей «под влиянием современных умозрений, под влиянием общества разгульной молодежи», Горчаков подчеркнул, что «[в]се подобные произведения хотя и имели некоторый успех в рукописном обращении», «этот отдел его произведений у некоторых не оставался без замечаний»:

[И]ные свои отметки излагали даже стихами; из подобных стихотворений предложу одно, написанное, как мне говорили, тогда же одним поэтом-юношею. Это стихотворение как-то случайно сохранилось в моих бумагах; за верность его списка не ручаюсь, но во всяком случае нахожу его замечательным. Вот оно.

Счастлив, кто гласом твердым, смелым, Вещать в пороках закоснелым Святые истины рожден! И ты великим сим уделом, О муз любимец, награжден! Воспой и силой сладкогласья Разнежь, растрогай, преврати Друзей неистовых пристрастья В друзей добра и правоты! Но граждан не смущай покоя, Поэта не мрачи венца, И, лиру дивную настроя, Смягчай, а не тревожь сердца.

В этих стихах, как мне кажется, видны начатки сознания о назначении поэта, благотворность направления, а не та жгучесть, которая почасту только что разрушает, но не творит… (Горчаков 1850. № 7: 191–192).

Едва ли можно сомневаться, что тот «список», который находился в распоряжении Горчакова, восходил к его приятелю Алексею Шереметеву[15]. Между тем появившаяся в «Москвитянине» фрагментарная публикация опуса «поэта-юноши» – тринадцати заключительных стихов ОСП – оказалась настолько дефектной, что на долгое время она вообще выпала из поля зрения историков литературы[16]. Причем лишь в двух случаях можно заподозрить непроизвольные ошибки чтения (почти неизбежно сопровождающие процессы копирования и типографского набора): это замены слова на его смысловой и ритмический эквивалент – «любимец»/питомец в стихе [14] и «правоты»/красоты в стихе [18] (см. IV. § 13, 17). Пять других разночтений нельзя объяснить иначе как установкой на вытравление и переделку опасных мест. Вот их перечень.

Полностью выпущен стих [10]: Забыв их сан, [забыв] их трон; в стихе [11] вместо: тиранам закоснелым – «в пороках закоснелым»; в стихе [17] вместо: друзей холодных самовластья – «друзей неистовых пристрастья»; стих [20]: И блеска не мрачи венца – исправлен на: «Поэта не мрачи венца»; стих [21]: Певец! Под царскою парчою – исправлен на: «И, лиру дивную настроя». Остается вопрос о пропуске вполне невинного стиха [22] (Своей волшебною струною), и здесь допустимо предположить, что список Горчакова был неполным или данное место не поддавалось внятному прочтению (см. § 3–6).

Произведенная таким образом санация тютчевского текста диктовалась внешними обстоятельствами. 2 апреля 1848 года Николай I учредил негласный «Комитет для высочайшего надзора ‹…› за духом и направлением всех произведений нашего книгопечатания» (см. в том числе: Никитенко I: 311–335; сводку официальных документов см.: Гринченко 2006: 224–236); тем самым, по свидетельству барона Модеста Корфа[17], к обычной, «предупредительной», цензуре надстраивалась «взыскательная или карательная, подвергавшая своему рассмотрению только уже напечатанное» и получившая право именем государя строжайше взыскивать – как с авторов, так и с обычных цензоров – за все, что «признавалось предосудительным или противным видам правительства» (PC. 1900. № 3: 573)[18]. Одним из первых попал в передрягу благонамеренный «Москвитянин». 1 декабря 1848 года, в тот самый день, когда Вельтман призывал своего петербургского приятеля Владимира Даля не роптать на цензуру, осуществляющую «карантинные меры против нравственных эпидемий» (Даль-Вельтман 1976: 529), Александр Никитенко описал в дневнике историю высочайшего нарекания, объявленного Далю за опубликованный в «Москвитянине» (1848. № 10) рассказ «Ворожейка» (см.: Никитенко I: 312–313); выговор, и тоже «по высочайшему повелению», через десять дней получил цензор журнала Василий Пешков (см.: Даль-Погодин 1993: 382–383).

В этой связи оговорка мемуариста о ненадежности публикуемого «списка» может выглядеть как намек для искушенных читателей, и, по-видимому, сам Горчаков, некогда взявшийся сглаживать пушкинский стих[19], обработал фрагмент ОСП для прохождения через цензуру. Стоит также заметить, что третья часть мемуаров Горчакова готовилась к печати в атмосфере усугубляющегося разлада между соредакторами «Москвитянина»: 5 февраля 1850 года Погодин «[п]олучил письмо от Вельтмана: лучше разойтись вместо споров», 9 февраля он записал в дневнике об «ультиматуме Вельтману» (Барсуков XI: 52), а спустя три недели, 3 марта, издатель «Москвитянина» уже согласовал предварительные «условия» с Александром Островским и Львом Меем, приглашенными на смену Вельтману (см.: Письма к Островскому 1932: 418; Лакшин 1982: 135–136)[20].

4 марта Погодин просил Островского срочно прислать рукопись «Банкрута» для набора в мартовской (№ 6) книжке (Письма к Островскому 1932: 419), и в тот же день в его дневнике сделана запись, которая, возможно, имела какое-то касательство к процессу редактирования «Выдержек из дневника моих воспоминаний…», появившихся в следующей книжке (цензурное разрешение – 31 марта): «Новая досада от Горчакова, который несет другое, чем Вельтман. Чорт их разберет. А мне просто мочи нет» (Барсуков XI: 52).