Роман Кузнецов – Право на шум (страница 1)
Роман Кузнецов
Право на шум
ПРОЛОГ. ЗАПАХ ГРОЗЫ
Московский дождь не смывал грязь – он консервировал её.
Гена стоял у окна на сороковом этаже, прижавшись лбом к стеклу.
Уплотнители в раме рассохлись, от них тянуло сквозняком, тем сырым холодом, который пробирает до костей даже через дорогую шерсть. Надо было вызвать клининг. Или уволиться к черту и уехать туда, где нет небоскребов, похожих на надгробия.
Руки дрожали. Мелко, противно, с металлическим зудом в костях – так бывает у алкоголика после недельного запоя, когда тело требует дозу. Только Гена не пил. Уже три дня. Бросил, как только начались эти сны.
Белые залы. Люди без лиц. Тишина, от которой закладывает уши.
Он посмотрел на ладони. Кожа бледная, почти прозрачная, под ней синяя сетка вен ходит ходуном. Будто под кожей живут жучки, грызут изнутри, требуя выхода. Гена сжал кулаки, ногти впились в ладони. Больно. Но дрожь не прошла – она шла глубже, из костей, из мозга, из той части души, которую он считал мертвой.
Сегодня утром он увидел на запястье одну вену, которая пульсировала в ритме, отличном от его пульса. Своим, отдельным. Гена заклеил её пластырем, решив, что это от усталости. От недосыпа. От всего дерьма, которое накопилось за последние годы.
В дверь постучали.
Не «тук—тук», а три сухих, механических удара с равными промежутками. Гена замер. В груди вдруг стало пусто, будто сердце вынули и положили на полку. Он вдруг понял, что ждал этого стука. Все три дня. Подсознательно знал, что тишина в его голове – это затишье перед бурей.
Дверь открылась сама.
В дверях стоял Громов. Начальник службы безопасности. Человек, с которым они вместе курили на балконе в кризис четырнадцатого года, делили последнюю сигарету и ругали правительство.
Сейчас это был не Громов.
Полковник стоял абсолютно неподвижно. Слишком неподвижно для живого. Люди всегда чуть покачиваются – дышат, моргают, переминаются. Громов стоял как вбитый в пол. Грудь не двигалась. Ни вдоха, ни выдоха. Только глаза блестели – влажным, неестественным лаком, каким покрывают дешевые гробы.
– Что тебе надо? – спросил Гена. Голос сорвался на фальцет.
– Пульс сто двадцать. Зрачки расширены. Вы резонируете, Геннадий Викторович. – Голос плоский, ровный, как линия на кардиограмме мертвеца. – Хватит сопротивляться. Ваш шум мешает Хору. Корректировка необходима.
Слово ударило под дых. Гена согнулся, хватая ртом воздух. Откуда это слово? Он никогда не слышал его в таком контексте. Но вдруг память хлынула обратно – чужая, древняя. Он вспомнил не звук, а ощущение. Давление. Будто миллион человек одновременно вдохнули и не выдохнули. Воздух стал плотным, как вода. Кости завибрировали в унисон. Не было «я», не было «ты». Было только «мы». Единое, монолитное, страшное в своем совершенстве «мы».
Гена схватился за голову. Откуда это? У него были свои воспоминания: кредитные ставки, жена, которая ушла три года назад, забрав кота, запах ее духов, смешанный с запахом дождя. А это – чужое. Холодное. Стерильное.
– Ты пьян, Громов? – Гена попытался усмехнуться. Не вышло – губы свело в кривую гримасу.
Громов шагнул вперед. Движение неестественно плавное – не мышцы, а сервоприводы. За его спиной, в коридоре, стояли другие охранники. Пятеро. Плечом к плечу. Головы повернуты синхронно, под одним углом. Пять пар стеклянных глаз смотрели на Гену.
– Индивидуальность – это шум, – сказал Громов. Губы почти не шевелились. Звук шел из стен, из вентиляции, из воздуха. – Шум создает хаос. Хаос создает боль. Мы предлагаем тишину. Отдай нам свой шум, Гена. Ты слишком громкий. Ты мешаешь Хору быть совершенным.
Гена попятился. Рука полезла в карман за телефоном. Пальцы не слушались – онемели, стали ватными. Трубка казалась тяжелой, как кирпич. Он не мог его достать.
– Телефон тебе не нужен. Не пытайся звать на помощь. Охрана уже здесь, – Громов кивнул на своих, заметив движение Гены. – Мы и есть охрана. Охрана тишины.
Полковник сделал еще шаг. Расстояние – метр. Гена почувствовал запах. Не пот, не табак, не дешевый одеколон. Озон. Резкий, колючий запах грозы. И еще – сладковато—горький, как перегретая проводка. Запах смерти техники.
– Прикоснись. – Громов протянул руку. Ладонь бледная, кожа натянута так туго, что вот—вот лопнет. Под ней пульсировали синие жилки. Они
Гена уперся спиной в стекло. За спиной – сороковой этаж. Пропасть. Впереди – шестеро. Не люди. Манекены с функцией ходьбы.
Внутри что—то щелкнуло. Резко. Больно. Как перегоревший предохранитель. И свет погас. Гул в голове вырос до рева реактивного двигателя. Мир замедлился. Капля дождя за окном замерла в воздухе. Гена увидел каждую пору на её поверхности. Увидел трещину на щеке Громова – микроскопическую, тоньше волоса. От скулы к углу рта. И услышал, как бьются сердца тех пятерых в коридоре. Не вразнобой, как у живых. В идеальном, математически выверенном унисоне.
Они не дышат. Сердца качают жидкость. Это не люди.
Осознание ударило сильнее страха. Это не нападение. Это ассимиляция. Они хотят сделать его таким же. Пустым. Идеальным. Мертвым.
– Я сказал: ОТЪЕБИТЕСЬ! – заорал Гена.
Крик вырвался из самой глубины, раздирая горло. В нем был весь страх, вся злость, вся ненависть к этой тишине, к этим мертвым глазам. Он выбросил руку вперед. Ладонью наружу. Жест отталкивания. Он просто хотел, чтобы они остановились. Чтобы исчез этот гул.
Воздух между ним и Громовым сжался. Стал плотным, как свинец. Задрожал, завертелся воронкой. И лопнул. Звук – будто упал шкаф, полный книг. Или выстрелила гаубица. Ударная волна ударила в грудь, сбив с ног.
Громова отбросило назад. Он пролетел через кабинет, врезался в дубовый стол. Стол треснул пополам. Хруст костей – сухой, тошнотворный, как ломаешь сухую ветку. Громов не закричал. Он просто лежал, дергался в конвульсиях, изгибался дугой. Изо рта – пена. Синие искры летели из ушей, из носа, из трещин на коже. Запахло паленым мясом.
Остальные пятеро схватились за головы, упали на колени. Синхронность нарушилась. Один завыл – не человеческим, не животным, как сирена с севшей батарейкой. Другой бился лбом об пол. Тук. Тук. Тук. Кровь брызнула на ковролин.
Гена стоял, глядя на свою руку. Она дрожала сильнее прежнего. Из кончиков пальцев исходило слабое, грязноватое мерцание. Из носа хлынула теплая, соленая струя. Голова раскалывалась, будто череп пытались расколоть изнутри тупым зубилом.
– Что происходит… – прохрипел он чужим, сиплым голосом.
В голове всплыла картинка. Огромный зал из белого камня. Люди в серых робах стоят кругом, подняв руки к небу. И здания растут из земли сами, как кристаллы, как грибы. Они не строят их. Они думают их. Они создают мыслью и разрушают словом.
– Ты проснулся, – сказал женский голос прямо у уха.
Гена дернулся, едва не упав. В углу кабинета, в тени шкафа, стояла женщина. Он не видел, как она вошла. Дверь была закрыта. Охрана стонала в коридоре. Но она была здесь. Одета в серое платье, сотканное из тумана, из пыли, из самой тени. Лицо бледное, красивое какой—то неземной красотой. И бесконечно грустное. В глазах – тоска, древняя усталость, будто она прожила тысячу жизней и во всех была несчастна.
– Кто ты? – Гена попятился, споткнулся о кабель. – Как ты вошла?
– Не входила. – Голос тихий, хриплый, уставший. Будто курила три дня подряд. – Я всегда была здесь. Внутри. В твоей голове, в твоей крови, в твоем страхе. Ты просто наконец посмотрел в мою сторону. Меня зовут Лера. И у нас очень мало времени. Может, минута. Может, меньше.
Она кивнула на Громова. Полковник начал подниматься. Движения рваные, дерганые, как у марионетки, у которой порвались нитки, а потом их наспех пришили обратно. Кости срастались с влажным хрустом прямо на глазах. Кожа затягивалась, искры гасли.
– Они не умирают, – тихо сказала Лера. В голосе – сталь. – Система не позволяет им умирать. Если ты не уничтожишь их окончательно, они встанут снова. И в следующий раз их будет не пятеро, а пятьсот.
– Убить? – Гена посмотрел на свою светящуюся руку. Её будто выкручивало наизнанку, кости стали стеклянными и вот—вот готовы были рассыпаться. – Я не убийца. Я банкир.
– Ты уже война, Гена. – Лера шагнула к нему. Глаза вспыхнули холодным огнем. – Ты нарушил Тишину. Ты заявил о себе. Теперь они будут охотиться за тобой до конца света. Вставай. Бежим.
Внизу взвыли сирены. Десятки. Вой нарастал, становясь сплошным ревом. По стенам заплясали красные вспышки полицейских маячков. Тени метались, как живые.
Гена посмотрел на женщину. На восстающего монстра в форме полковника. На город внизу – огромную, искусно сделанную клетку. Красивую, технологичную, комфортную. Но все же клетку.
– Куда бежать? – спросил он. Голос тихий, слабый, но в нем появилась новая нотка. Не надежда – обреченность человека, который понял: пути назад нет.
– Туда, где нас не найдут. – Лера улыбнулась. Грустно, странно знакомо, будто они знали друг друга вечность. – В прошлое. В место, где Система еще не достала. Держись за меня. И не отпускай, что бы ни случилось.