Роман Корнеев – Побег (страница 4)
Но поздно.
Безнадежно поздно.
Илиа Фейи не помнил уже, сколько раз за шесть сезонов их с санжэнем совместных скитаний по Сектору Сайриз он выводил одно и то же изображение. Ржавой облезлой флотской шлюпки. Той самой, появление которой изменило саму реальность, ослепив Хранителей, превратив Большой Цикл в балаган, а трагедию в фарс.
Расспросить бы учителя, что там было. Но тот наверняка не ответит. Судя по сведениям бортовых самописцев, контакт с пассажирами поддерживался минимальный, их пересадили на «Лебедь» и дали инструкции срочно покинуть это время.
Время.
Тьма вас всех побери, почему всегда в этой истории важнее всего оказывается время?
Но Симаху Нуари в свое время хватило прозорливости сделать то единственное, что можно было, чтобы спасти эту галактику от саморазрушения. Глядя на шлюпку, которую артманы научатся строить лишь без малого пять стандартных террианских лет спустя, он не сразу осознал масштаб катастрофы.
Но в тот момент, когда в точке несчастного рандеву показались атакующие рейдеры врага, тут уже невозможно было говорить о пусть призрачной, но случайности.
Их сюда привела не случайность.
Шлюпка, Крыло, армада. Они встретились ровном на том самом месте, где впоследствии был триангулирован артманами трёпаный фокус.
При мысли об этом у Илиа Фейи каждый раз начинался приступ клаустрофобии.
Сколько раз они пытались отыскать тот «Лебедь»? Да точно ли он добрался до пункта назначения в своём времени или застрял где-то там, в далёком прошлом, поди знай. Слишком их много тут кружится, дарёных кораблей. И все их капитаны отчего-то стараются помалкивать.
Трёпаные тайны!
Илиа Фейи их ненавидел всей своей душой. Служенаблюдатель, шпион среди представителей чужой расы, ему ли жаловаться на чью-то скрытность? Санжэнь ему напоминал об этом при каждом удобном случае, не стесняясь при этом в выражениях.
Впрочем, чего жаловаться, их с санжэнем план тоже был основан на сплошных умолчаниях.
Они носились по Пероснежию, говоря одним одно, другим другое, иногда привирая, иногда приукрашивая, и постоянно – о чём-то не договаривая. Иначе и без того шаткая конструкция их плана наверняка быстро упёрлась бы в тупик чужой воли, чужих планов, чужих намерений.
А этого они себе позволить не могли, в точности как Чо Ин Сон не мог себе позволить прежде времени закончить свою суицидальную оборонительную миссию.
Бакен резво скакал по гравитационным волнам, без устали поливая надвигающуюся Железную армаду иномировым огнём, они же двое неизменно возвращались с очередной миссии сюда, в квадрант Ворот Танно, чтобы быть единственными живыми свидетелями, кто мог наблюдать подвиг единственного артмана, бьющегося за собственную расу.
Нет, не так. Бились и другие.
Флоты Адмиралтейства бились так, как никогда не бились со времён приснопамятной Бойни Тысячелетия, бились учёные Семи Миров, без устали решая дилемму – как отбиться от очередной волны, не потеряв при этом Цепь, не оставив человечество без защиты Барьера, бились ирны, чей экспедиционный корпус не давал ускользнуть фланговым скоплениям рейдеров Железной армады.
Так длилось уже без малого шесть сезонов.
И только Крыло Симаха Нуари по-прежнему скрывалось в тени, таясь, выжидая.
Чего?
Лишённый статуса служенаблюдателя, Илиа Фейи отныне был лишён возможности об этом просто спросить. Учитель ему бы просто не ответил, о чём сразу честно предупредил. Но зная грозного соорн-инфарха, Илиа Фейи мог догадаться, за чем именно сейчас следить Симах Нуари.
За тем же бакеном.
Только с совершенно иными эмоциями. Не с горестным восхищением чужим подвигом, нет, учитель с ужасом пытался осознать, где он проморгал саму такую возможность. Барьер строили не для этого. Он был задуман как орудие защиты. Гипердодекаэдр Цепи был создан, чтобы позволять свободно перемещаться меж звездных систем Сектора Сайриз, без опасения получить по итогам очередного прыжка лавину огненного вала на свою дурную голову, а заодно оберегать пределы Фронтира от рейдеров врага.
И это работало. Буйные артманы оставались прикованы к безопасному пространству, выбираясь наружу лишь под прикрытием огненного барража своих первторангов, или же на редких числом дарёных «Лебедях» летящих, Железной же армаде пришлось сменить тактику, атаковать втихую, через вязкий субсвет, что в итоге и позволило артманам успешно держать оборону.
Но каким способом!
Зная соорн-инфарха столько сотен сезонов, Илиа Фейи был совершенно уверен, что столь варварский способ применения одного из бакенов Цепи – построенной летящими Цепи! – превращение щита в меч не могло не вызывать у грозного летящего всей доступной учителю гаммы острых негативных эмоций.
Артманы, трёпаные артманы, они всё делают не так, вечно они как непослушные дети!
Так наверняка думал соорн-инфарх.
Да что там гадать, сам Илиа Фейи еще недавно рассуждал исключительно в подобном ключе.
Но с тех пор, как они вынужденно стали делить одну палубу с грубияном-санжэнем, прежний служенаблюдатель словно сам понемногу начинал становиться чуточку артманом.
Чуточку человеком.
А значит – существом мстительным, подозрительным и заражённым тем сортом крайнего скептицизма, что обычно проявлялся в виде непрерывного потока язвительных, даже желчных замечаний, который так поначалу их с санжэнем взаимодействию.
Летящий уже много раз себя ловил на том, что мысленно костерит учителя на чём летящий свет стоит, обзывая того непозволительными словами и подозревая попутно во всех смертных грехах.
Взять те же неурочные «глубинники», что синхронно рванули вокруг точки триангуляции фокуса, сколько раз Илиа Фейи начинал заново рассуждать о том, что Симах Нуари был единственным из всех участников событий, кто заранее знал, где именно будет скрываться фокус.
В точности там, где некогда встретились шлюпка и два флота, более того, он был единственным, кто мог всё это время следить за собственно появлением фокуса в означенной точке.
И он явно был более всего заинтересован в том, чтобы артманы туда не совали своего любопытного носа, а значит, вполне мог бы устроить диверсию, надолго запретив проецирование в область Скопления Плеяд. Единственное, что Илиа Фейи смущало в его рассуждениях – было не понятно, откуда учитель мог добыть террианские бран-гравитоны, учёным Тсауни подобные опыты проводить в голову не приходило по причине их крайней неэтичности. Рисковать локальным коллапсом самого пространства на галактических масштабах? На подобное хватило бы ума только глупым артманам!
И тут же Илиа Фейи становилось стыдно. Можно было думать о Симахе Нуари что угодно, ругаться, смеяться, плакать. Но соорн-инфарх был и оставался его учителем. Одним из величайших избранных в истории Тсауни, существом высочайших моральных принципов и недостижимой интеллектуальной мощи. Не мог он поступать столь опрометчиво и безрассудно! Но с другой стороны, если бы у соорн-инфарха всё-таки нашлись бы причины так поступить, он бы наверняка презрел любые условности, препоны и моральные предубеждения, если бы от этого зависела судьба Большого Гнезда, если бы на кон было поставлено будущее Тсауни, учитель несомненно бы без сомнений тотчас бы пересёк любые границы и совершил бы все необходимые поступки.
И так – по кругу. По бесконечному тупиковому кругу.
А потому бесполезно гадать, ещё более бесполезно – кого-то за глаза обвинять. Достаточно лишь того факта, что у них с санжэнем в руках и дактилях есть та информация, которой нет больше ни у кого, в том числе и у самого Симаха Нуари, а значит они были единственными, кто мог уберечь Сектор Сайриз от неминуемой катастрофы, нужно только следовать плану.
Как самонадеянно!
Илиа Фейи оглянулся на засидевшегося своего пассажира, случайного спасённого, неуместного попутчика, глупого склочного артмана.
Своего созаговорщика, без которого никакого плана бы не было, поскольку – необходимо уже наконец себе признаться! – из них двоих он один понимал артманов, их природу, их образ мысли, их цели и устремления, их слабости и беды, а потому исключительно он, а не надутый бывший служенаблюдатель, был главным проводником судьбы на этом корабле. Илиа Фейи оставалось отныне лишь слушать его советов, слушать и ждать, когда настанет время действовать.
Если же попутно удастся каким-нибудь чудом спасти Чо Ин Сона из его добровольного плена, это послужит пределом его мечтаний.
Посланник Чжан смотрел перед собой тем особым немигающим взглядом, который не спутаешь ни с чем иным.
Если ты хоть раз наблюдал человека в состоянии фуги, если тряс его в исступлении, хлестал по щекам наотмашь, плескал на него водой, безнадёжно портя драгоценный шёлк красного ханьфу, то больше не будешь пытаться повторить свой подвиг.
Во-первых – бесполезно, чего заходиться в задушенном крике, зачем зря надрываться, всё равно никакой реакции не добьёшься, только голос сорвёшь да костяшки пальцев ободрать успеешь.
А во-вторых – попросту опасно.
В этом взгляде ничуть не было ни пустоты растительного существования, присущего индивидам с непоправимыми повреждениями ключевых нервных центров, не было в нём и апатии попросту бесконечно усталого человека, который, спасаясь от неодолимых жизненных проблем собственному существованию механически уходил тем самым в пустоту медитации без мыслей и чувств, отрешаясь, отгораживаясь стеной молчания от юдоли скорби, которая порою есть человеческая жизнь в черноте космоса.