Роман Корнеев – Гать (страница 3)
— Сгною, — тоскливо просипел фельдфебель Нейедла, методично занюхивая настойку рукавом.
— Дык я тоже подумал, что так оставлять нельзя, подхожу, я, значица, то есть поближе подбираюсь, а от господина гауптмана, ты не поверишь, вашбродь, а от него разит, как бы передать, особенно выразительно. Ну, думаю, обделались господин гауптман, только бы теперь не попачкаться. Я так-то не из брезгливых, но хозяйского мыла потом сколько придется извести!
Фельдфебель Нейедла только головой покачал. К господину гауптману можно было относиться как угодно, но свинья он был преизряднейшая.
— Дальше!
— А что дальше, — развел руками раскрасневшийся ефрейтор, — я так и эдак вокруг, ну не ногами же его благородие пинать, все-таки офицер. А тут и гляжу повнимательней, а он вовсе не в луже лежит. Ну, точнее, как не в луже, в луже, там вообще настила почти что и нет, вы же знаете, господин фельдфебель, я уже сколько раз обращался…
— Ближе к делу!
— В общем, господин гауптман изволили лежать натурально в луже собственных выделений. Как говорят в народе, в кровище и дерьмище. Тут-то я и сообразил, что его благородие самым очевидным образом стал героем.
— Чего-о? — фельдфебель Нейедла аж на стуле привстал от такой наглости.
— Я говорю, сыграл в ящик, дал дуба, двинул кони, склеил ласты, окочурился, в общем. Официальным языком говоря, отсутствие признаков жизни налицо.
Схвативши со стола фельдфебельский стек, следователь принялся, яростно брызжа слюной, бегать вокруг допрашиваемого, время от времени, чуть отдышавшись, сообщать перепуганному ефрейтору, что тот, с-скотина, отправится сейчас прямиком на гауптвахту за неуважение к почившему его благородию, равно как и, по отдельной статье, за воспрепятствование дознанию.
Когда багровый туман перед глазами фельдфебеля Нейедлы подугас, несчастный свидетель полузадушенным шепотом уже хрипел, схваченный за шиворот, что-то невнятное, мол, ничего не нарушал, вашбродь, тотчас окликнул проходящий мимо военный патруль и передал хладное тело господина гауптмана на поруки, все как положено, вашбродь.
Бессильно рухнув обратно на посадочное место дознавателя, фельдфебель Нейедла вялым движением помановел ефрейтору, вали отсюда, но не дальше предбанника, и лишь только дождавшись, пока туша непьющего уберется с глаз долой, позволил себе налить еще стакан сивухи.
Вот ведь дрянь-то. А что делать, без стограма никакого морального здоровья не хватит этих животных терпеть. Так, что у нас там дальше по плану?
— Йиржи, доктора сюда зови!
Бледный денщик тотчас веником смотался в приемную, вернувшись обратно на пару с одетым в перепачканный бурым медицинский халат вольноопределяющимся Шпорком. Выглядел тот неважно, и по расширенным зрачкам и нарочито спущенному рукаву левой руки фельдфебель Нейедла догадывался, что безвременная кончина господина гауптмана отнюдь не была тому причиной. Надо бы проверить при случае, как давно в бригадной больничке проводилась инвентаризация сильнодействующих средств. С-скоты, ничего им нельзя доверить, проворчал про себя следователь.
— Вольноопределяющийся Шпорк, это вы проводили вскрытие тела господина гауптмана?
— Я? — доктор отчаянно заозирался, будто не понимая, чего от него хотят. — А, да, я. Да там в общем-то и не было особой причины…
И замолчал, будто бы задумавшись.
— Причины для вскрытия?
— А? Ну, да. Смерть очевидным для любого идиота образом наступила ввиду механической травмы лицевой части черепа, проникающее пулевое ранение с входным отверстием в правой верхнечелюстной кости и далее насквозь через глазницу в область левой теменной кости. Месиво. Грубо говоря, господин гауптман стрелялись и с задачей в итоге справились.
— Стрелялись? То есть это был самострел?
Шпорк скучающе пожал плечами.
— Нет, ну, я могу, конечно, представить себе, что кто-то лежа в грязи выстрелом снизу вверх сумел исподволь пристрелить господина гауптмана среди бела дня, но мне куда вернее кажется, что дело было так.
С этими словами вольнопер взял в руки воображаемый казенный штуцер, красивым размашистым движением развернув его прикладом от себя и деловито дернув большим пальцем спусковой крючок прямиком себе в лицо.
Фельдфебель Нейедла сощурился в ответ, прикидывая.
— Выстрел был произведен в упор?
— Все верно, от него, помимо прочего, паленым воняло. Ожог мягких тканей.
— Орудие кто-нибудь осматривал?
Шпорк в ответ неприятно осклабился. Вольнопера они такие, особенно которые врачи. Каждый мнит о себе невесть что.
— Не могу знать, я медик, мне эти ваши железки без интересу.
Что ж. Его правда.
— Мы с вами еще не закончили, расположения до особого приказа не покидать.
Доктор пожал плечами и все так же бочком, прикрывая туловом палевный рукав халата, двинулся на выход.
— Йиржи, патруль там еще сидит? Тащи сюда в полном составе!
Глядя на последовавшую за этой командой маршировку, фельдфебель Нейедла остро почувствовал, как у него снова готов разыграться приступ мигрени. Патрульные самим видом своим демонстрировали столь вопиющую никчемность, что, пожалуй, разговор этот с самого начала не стоило и затевать.
И без того не гренадерского роста, в допросную бравые сапоги заходили сутуло согнувшись, да еще и зыркая оттуда, как бы снизу, смотрелись чисто побитыми собаками. Причем побитыми за дело, осталось лишь походя выяснить, за какое.
Завалящий солдатский «пиксель» на патрульных висел мешком, так что рядовые выглядели сущими доходягами, да и приставленный к ним за командира капрал Прохазка выделялся на фоне подчиненных разве что чуть менее замызганным видом, а глазами зыркал скорее в смысле что бы половчее спереть с начальственного стола.
Более бесполезной кучки армейского сброда было себе представить фактически невозможно. Отставной козы барабанщики.
Тяжко вздохнув, дознаватель ткнул пальцем в капрала.
— Ты, как тебя, Прохазка. Что имеешь доложить по существу?
Тот послушно вытянулся во фрунт, ну, то есть встал, чуть менее обычного сутулясь, и тут же веско провозгласил:
— Не могу знать! Но если вашбродь намекнет, что именно его интересует…
Начинается. Фельдфебелю вдругорядь остро захотелось сивухи.
— Когда последний раз видел господина гауптмана живьем?
— Не могу знать! Мы господами офицерами по уставу не занимаемся! На то требуется звание не ниже прапорщика, особый сменный погон и бумага с предписанием.
Хитер, шельма — дурак, а не такой уж дурак.
— Хорошо, но ты его видел за время патрулирования?
— Не могу знать! Но, если в частном порядке, то видел. И знаете, вашбродь, шатались его благородие преизрядно.
Вполне ожидаемо.
— Имелось ли при господине гауптмане оружие, например, заряженный штуцер?
— Не могу знать! Заряженный штуцер от незаряженного поди и вплотную не отличить.
Тоже верно.
— Но штуцер при нем был?
— Не могу знать… — и только расслышав рычащий клекот, рвущийся из горла Нейедлы, тут же сменил пластинку: — Вашбродь, ей-богу не было при нем ни штуцера, ни даже завалящего нагана!
— Ну, а выстрел? Выстрел ты хотя бы слышал, ваш бездарный патруль от места преступления в трех десятках метров околачивался!
Тут стоящие перед ним сапоги с капралом во главе неожиданно собрали волю в кулак и принялись в один голос твердить, как по написанному:
— А вот тут, вашбродь дознаватель, говорим как на духу — никакой стрельбы не было вовсе.
И главное все трое принялись так уверенно башками трясти для пущей достоверности.
Ей-же-ей, не врем.
С-скоты, сговорились.
Следующие полчаса фельдфебель Нейедла потратил на то, чтобы попытаться вразумить уговорщиков. Вскрытием (на трех листочках) потрясал, карами грозил, даже саркастические вопросы задавать под конец начал:
— И как же вы, соколики мои, полагаете, господину гауптману половину лица снесло безо всякого выстрела? Силою, так сказать, одной только мысли?
Ни черта не помогало. Трое продолжали упорно стоять на своем.
Пришлось этот балаган завершать.
Это был тупик, тупик беспросветный, как сама его жизнь.