Роман Канушкин – Телефонист (страница 78)
– Простак и Умник? – Сухов вскинул брови. – А-а… ясно.
– Так я их прозвал, – пояснил писатель.
– Неудивительно, – усмехнулась Ванга. Уточнила: – Что копают.
Сухов поморщился:
– Ну хорошо, символика… та цифра – сто девяносто тысяч… чего-то там…
– Сто девяносто тысяч четыреста три, – сказала Ванга.
– Ну да, – Сухов кивнул, посмотрел на Форель. – Что она может для него значить? Есть какие-нибудь мысли?
– Не знаю, – тот пожал плечами. – И не для него, для кого-то из нас скорее… Старый номер телефона, банковский счёт, сумма неотданного долга, почтовый индекс, чья-то зарплата… что-то простое. И адресное.
– Ну, у меня не такая зарплата, – с облегчением вздохнул Сухов.
– Я даже посмотрел, сколько стоили наши с Ольгой поездки, – кисло признался Форель. – Не совпадает. Хотя Ольга для него тоже, безусловно, теперь часть «семьи»; видите, я и её поставил под удар.
– Ладно, хорошо, – Сухов снова поморщился. – Давайте теперь к этому вашему… термину. Уточните всё-таки.
– Ну, и тут я не знаю наверняка, – признался Форель. – Могу только сказать, как у меня в книгах. Но это, некоторым образом, сборный, сконструированный образ по тому, что описано в специальной литературе по серийникам.
– А супергерой? Изменённое состояние сознания? Ступени восхождения к… сверхчеловеку – это уже ваше? – поинтересовалась Ванга.
– Нет, это всё тоже встречалось. В разных количествах и пропорциях.
– И неужели с психиатрической точки зрения описывалось как «норма»?
– Это не ко мне, – улыбнулся Форель. – Я не знаю, что такое «норма». Да и с психиатрами нынче непросто.
– Пусть с вопросом, насколько он психопат, всё же доктора разбираются, – предложил им Сухов.
– Ну да, – кивнул Форель. – Совершенно дееспособный психопат. Вне какой-либо гуманистической парадигмы. В том смысле, что полная дегуманизация: для него люди – лишь функции или даже отражения его самого.
– Человек-желудок, человек-вагина, – Ванга бросила на него прямой, чуть насмешливый взгляд.
– Как ни странно, именно так. Поэтому – обладание. В том числе, и в крайней форме тоже. Они все с ним, кого он убил. Как бы… шаги, ступени к супергерою, он возносит их с собой.
– А куда? – вдруг отвлёкся от раздумий Сухов. – Это может быть физически объективизировано? Или только внутри его больного ума? Простите, кто о чём, а лысый о расчёске: искать можно?
– У меня в романе есть такое место… Он называет его…
– Счастье? – улыбнулась Ванга.
– О, запомнили, – Форель ей покивал. – Он, конечно, абсолютно свихнулся, и в своих предсмертных видениях, перед тем, как взлететь, пробив лёд, супергероем, он уверен, что чуть ли не облагодетельствовал всех, кого убил. Испытывает к ним что-то типа чудовищной формы нежности, такая жуткая любовь обладания. Опасный аспект любви, гипертрофированно доведённый до своей противоположности.
– Но это всё же книжный персонаж, – указал Сухов.
– Ну да, немножко увлёкся. Простите, – согласился Форель. – Просто пытаюсь нащупать…
– Обладание… – Сухов щёлкнул языком. – И вы утверждаете, что он… и нас втянул в этот круг?
– Предполагаю только, – сказал Форель. – Да, обладание. Но у каждого и нас своя функция. Вы – игра, соперничество, опасная игра-борьба, ребусы. «Поймай меня, если сможешь». Я – книги, возможно, то, что смог думать, как он, представил, как работает его, конечно, больной хищный ум; отсюда интерес, сюжеты… Тоже игра, в конечном итоге. В каком-то извращённом смысле, он нас даже уважает, поэтому и снизошёл до общения с нами. Как уважают противника, которого при необходимости убьют, не задумываясь.
– Поэтому, как вы выразились, «семья»? Ведь ваш термин? – отметила Ванга. – Мы части его этой бредовой «семьи»?
– Очень приблизительный термин, – Форель постучал подушечками пальцев по краю стола. – Да, в этом смысле мы для него важны. И это может стать опасным для наших близких. Они тоже часть «семьи», но функции, которые можно переставлять как угодно. Ольга очень удобна, чтобы манипулировать мной. Ксения, уж простите, Сухов, – прямой и самый короткий путь к вам. Пока конструкция прежняя, и функции определены – всё нормально. Но стоит чему-то измениться… Я вовсе вас не пугаю, но мы все на грани. Поэтому так опасно, что вас отстранили. Я бы очень хотел ошибаться, но…
– Договаривайте, – сказал Сухов. Его взгляд сделался каким-то тёмным.
– Если б вас отстранили в самом начале – нет проблем! Он нашёл бы себе другую «семью» для своих ядовитых игр.
– Обладание, «семья» никуда не делись, но статус-кво нарушен. Вы это имеете в виду? – спросила Ванга.
Форель кивнул:
– Привычные функции изменились. И как он захочет там дальше применить своё право на обладание… Условно говоря, если я вдруг перестану писать то, что попадает ему в унисон, он, так же всё ещё считая частью «семьи», спокойно перережет мне горло. Просто реализует, употребит функцию по-другому. Понимаете, о чём я?
– Мы в безопасности, пока пляшем под его дудку? Что-то вроде этого, – сказала Ванга.
Форель покивал:
– Пока играем отведённые нам роли. Ему с нами интересно. Поэтому, Сухов, он и говорил, что разочарован, когда вы чего-то не догоняли… Понимаете? И лишить его этого…
Сухов мрачно слушал, но, видимо, жестикуляция или слегка наивный напор Форели его смягчили. Он посмотрел ему в глаза, усмехнулся:
– Как вы всё подвели – мотивы поступков… Не будь я всё же уверен, что вы не Телефонист, то прямо хоть сейчас же…
– В каталажку, – вздохнул Форель. – Опять в неё, родимую.
Теперь оба смотрели с улыбкой друг на друга. Ванга опять подумала, что эти двое вот-вот могут стать друзьями. Если бы не то, что сейчас кромешной тьмой стояло между ними. Функции в чьём-то больном мозгу, части чудовищной «семьи», и если хоть на миг покачнётся хрупкий баланс, эта тьма не пощадит никого. И каждый из них может стать причиной трагичных бед другого. Поэтому из этой дружбы, скорее всего, ничего не выйдет.
– Но это, конечно, я вам сейчас описал психопортрет своего персонажа, – сказал Форель. – И не уверен, насколько он совпадает с тем, кого вы ищете.
Потом он чуть помялся и спросил уже не таким твёрдым голосом:
– Но вы мне обещали… Я всё понимаю про тайны следствия… Видите, Сухов, я много всего понимаю, хоть сразу в каталажку. Но с опережением… Эти «Две свечи»… Всё равно не укладывается в голове.
Сухов с Вангой переглянулись:
– Ну, это только версия, – предостерёг Сухов. – Но в общем, чего уж там… Похоже, всё немного более рационально, и сумасшедший дом пока не грозит. А вот откуда утечка, выяснить теперь придётся.
– Простите? – не понял Форель.
– У нас есть предположение, – начала Ванга. – Ну вот, смотрите сами…
Она открыла свою сумочку и выложила на стол три отпечатанных на принтере фотографии.
Форель хмыкнул:
– Это ж моя, с позволения сказать, картина.
– Именно, – подтвердила Ванга. – А это фото места преступления, того, что «Две свечи».
– К сожалению, – произнёс Форель.
– А третья – фото из квартиры Кривошеева, где… резиновая женщина.
– Та, что появилась прежде… моего текста.
– И вот, по её мнению, не было никакого «прежде», – сказал Сухов. – И похоже, она права.
Форель захлопал глазами. И облизал губу, совсем как собственный персонаж.
– Смотрите, – попросила Ванга. – Вот если положить фотографии в другом порядке, ну вот, смотрите, между какими больше сходства?
– Я не понимаю… – Форель казался слегка озадаченным.
– На это мы и попались, это и стало камнем преткновения. Глядите: ваша картина, верно, свечи и гильотина только обозначены, как всё сработает, ещё не ясно.
– Я тогда и сам ничего не знал, – сказал Форель. – Это был лишь образ…
– В том-то и дело! – Ванга с лихостью напёрсточника перекрутила и положила всё по-другому: рядом две фотографии и третью, с места реального преступления, отодвинула в сторону. – Для того, чтобы устроить инсталляцию с резиновой женщиной вовсе не обязательно было дожидаться вашей рукописи. Хватило и картины. Понимаете?
– Постойте… Но… Вы имеете в виду…
– Ну? Увидели?!