Роман Канушкин – Канал имени Москвы. Том 2 (страница 6)
Человек в плоскодонке какое-то время греб молча. Затем снова поморщился:
– Тебе ведь известно, что это значит?! Ни с кем не заговаривайте, лодки не покидаем. Наши дела тебя не касаются, но законы гостеприимства не нарушим. Скоро все изменится, войдет в привычное русло. А пока найдем всем место стоянки в Пирогово, туда не заходят водовороты.
И он впервые разулыбался и мечтательно добавил:
– Благословенное Пирогово – туда не заходит никакая напасть.
Петропавел кивнул, но, отворачиваясь, с сомнением чуть слышно произнес:
– Кроме той, что уже там.
Однако Ева его услышала.
А потом лодка прошла заградительные ворота, и еще на подступе к ним у Евы закружилась голова и повторилось легкое ощущение дурноты. Только опять она не поняла, что случилось. Еще в первый раз, когда проходили ворота на Икшинском море («Номер сто восемь», – зачем-то сказал о них Петропавел), Ева почувствовала что-то подобное, однако сейчас чувство было гораздо сильнее. У девушки неожиданно участилось сердцебиение, краска, напротив, покинула ее лицо, а руки, шею и спину стянула гусиная кожа. Ева смотрела куда-то прямо перед собой, силясь наконец проглотить ком в горле. А потом она поняла, что, наверное, некоторое время пребывала в чем-то похожем на прострацию. Она сжала ладони – кончики пальцев абсолютно холодные. Да в чем дело-то? Что не так?! И чем было это странное чувство нереальности? Как будто часть ее находится в каком-то другом, возможно, очень плохом месте, и вот в какой-то миг она не могла с уверенностью сказать, какая из двух ее частей существует на самом деле. Испарина выступила на лбу. Ева передернула плечами. Видела ли она что-нибудь необычное? Вроде бы нет. А эта ноющая мутная то ли тревога в груди, то ли?.. Но вроде бы действительно все в порядке. Как и в первый раз, еще на Икше, она действительно не поняла, что увидела. Так, какие-то миражи. Но Ева слышала, что такое частенько происходит на канале.
Правда, в тот самый момент – «ворота 108» – и Ева невесело усмехнулась; она была слишком поглощена скорбью по Хардову. И мыслями о Федоре, даже не зная, радостными или гибельными. Тогда все смешалось у нее в голове и в сердце, ей было необходимо подобрать осколки своего развалившегося мира и попытаться хоть как-то склеить. Так продолжалось до тех пор, пока зябким утром – только она помнит каждое мгновение этого утра – уже на широкой воде не прилетел Мунир, ворон Хардова, и не принес, наверное, самую счастливую весть в Евиной жизни. И все переменилось. Но позже. А в тот день, еще на Икше, она бы и не заметила, что лодка прошла заградительные ворота.
От этой части путешествия осталось лишь ощущение глубокого отчаяния, дурноты, которые вдруг предстали перед нею катастрофой. Хардов. Федор, папа… Их больше нет в ее жизни. Их больше нет! И никогда не будет. Но… девушки плачут. Хардов, ее добрый медведь, который, оказывается, стерег не только границы давно ушедшего детства, не позволил Евиному сердцу превратиться в высушенную пустыню. Девушки плачут. И как только лодка миновала Икшинские ворота, боль, хоть и не окончательно, притупилась. Возможно, просто совпадение. Ева поняла, что позволила слезам течь из своих глаз, не стесняясь больше и не сдерживая себя. Никто ее и прежде не беспокоил, пока она сидела на носу лодки в одиночестве, лишь Петропавел из деликатности пытался пару раз с ней заговорить. И вот когда невыносимая тоска, сковавшая грудь, все же несколько отступила, Ева незаметно вытерла слезы, и…
Она обернулась. Петропавел внимательно смотрел на нее. Сразу же улыбнулся. Но в глазах старика застыло что-то… не только недоумение и озадаченность. Тревога?
«Уже тогда меня что-то напугало, – подумала Ева. – Наверное, я почувствовала это, как только… ну да, как только сделалось чуток полегче и голова стала хоть как-то связно соображать. Что-то прилично напугало. И Петропавел понял это, хотя и не подал виду. А сейчас все повторилось. Только намного сильней».
Но еще прежде прилетел Мунир. Совсем ненадолго, как и положено посланнику благих вестей.
– Мы по привычке зовем эти воды Пироговскими, – говорил Еве Петропавел, провожая ворона счастливым взглядом, – но это не совсем точно. Само Пироговское водохранилище будет впереди, а сейчас мы идем по Пяловскому. А то, что прошли, – он кивнул за корму лодки, – где на нас напала эта тварь, зовется Пестовским.
Старик был очень взволнован – визит Мунира все менял – и проявил несвойственную разговорчивость. Взглянул на облако, закрывшее солнышко, затем на Еву и разулыбался. Облако ушло, забрав с собой тень. И впервые Ева нашла в себе силы на ответную улыбку.
А потом лодка снова вошла в канал. И совсем вскоре показались башенки заградительных ворот. Ева так и не поняла, что случилось. Но тень словно вернулась.
Ева не знала причины внезапной дурноты и головокружения. Ворота сейчас остались за спиной, их лодки на весельном ходу двигались за лоцманской плоскодонкой в сторону большой воды. Напряжение постепенно отпускало, но… Ева вспомнила, как папа объяснял ей назначение заградительных ворот – точно такие же есть в родной Дубне, у самого входа в канал. В случае размыва подпирающих дамб это техническое сооружение могут экстренно перекрыть, чтобы вся вода, к примеру, Московского моря не обрушилась в канал, вызвав катастрофические последствия. Так же порой для ремонта требуется выключить отдельный отрезок канала из общего русла. Только это ничего не объясняло в ее состоянии. И следующий вопрос всплыл сам собой и оказался еще более неожиданным: «Этот человек в желтой повязке… Для чего на ровном и внешне абсолютно безопасном участке канала в принципе нужны услуги лоцмана?»
Вопрос насторожил, словно это как-то взаимосвязано и в нем мог бы скрываться ключ к разгадке, только… Ответ вряд ли вам понравится. Он лежит где-то… «В темном месте?» – вдруг подумала Ева. Убедилась, что на нее никто не смотрит, и все же бросила украдкой взгляд на ворота.
Что не так? Что она могла увидеть и почему это так сильно напугало? Чем оно могло быть?
«Я не знаю, что видела, – подумала Ева. – Возможно, нечто не существующее в реальности. Или наоборот, существующее, но скрытое от остальных». Вспомнила, как Хардов рассказывал о сиренах Темных шлюзов. Могло ли быть здесь нечто подобное? Пусть теперь все и прошло или проходит, да только это неприятное, сосущее под ложечкой ощущение осталось,
смутное чувство неправильности.
«Так устроено восприятие, Ева, – сказал ей как-то Хардов. – Глаз не видит того, что не готов увидеть человек».
Странное чувство неправильности: вот они сейчас удаляются от ворот, и вроде бы действительно становится легче, напряжение спадает, но… Вовсе не потому, что все прошло, закончилось, осталось позади. Напротив, скорее, уже случилось, это темное место, не замечаемое никем, теперь вокруг. Будто что-то…
«Свершилось, – мрачной подсказкой прозвучало где-то внутри. – Вот более подходящее слово».
Взгляд Евы потемнел. Склонив голову, она смотрела на заградительные ворота. И даже не заметила легкой судороги, скривившей линию рта. Как и не догадывалась, что Петропавел уже некоторое время с тревогой наблюдает за ней.
– Что вам от меня надо? – прошептала Ева заградительным воротам.
Те медленно удалялись, безмолвное и равнодушное к страхам девушки техническое сооружение. Только Ева знала, что это не так. Мимикрия ее не обманула. И этот маячок тревоги внутри, оказывается, вовсе не утих.
– Чего надо?!
Ева вдруг поймала себя на мысли, что думает о воротах как о живом существе.
И что она очень не нравится этому существу. Но не только.
На какой-то миг медленно уплывающие вдаль ворота, это техническое сооружение, показались ей исполненными мрачного довольства. Пока еще тихого, дабы не вспугнуть, но все более нарастающего злорадного торжества.
Однако не только Петропавел наблюдал сейчас за Евой. Среди тех, кто держал лодку гидов на прицеле, нашелся еще один человек, у которого поведение девушки вызвало замешательство и озадаченность. Его некрупная фигурка была закутана в накидку с капюшоном, и, если бы не пятна камуфляжа, прекрасно маскирующие в густом кустарнике, вполне резонно было бы предположить, что одеяние позаимствовано у монахов.
– Почему ты так себя ведешь? – глухо сорвалось с губ этого человека. – На что ты смотришь, а?
Лодка с гидами сейчас медленно удалялась по каналу в сторону Клязьмы. Внимательные карие глаза человечка в капюшоне пристально разглядывали странную девушку.
«Мы живем практически на острове, только очень большом, – вспомнились давние слова брата Фекла. – Остров – дом наш. Канал и цепь водохранилищ с запада и юга, речка Клязьма на востоке да раздольное Уч-море с севера превращают его в неприступную твердыню, надежно охраняют от погибели, что таится в Пустых землях и туманных сумрачных лесах на той стороне».
Было еще кое-что, надежно оберегающее Пироговское братство. У человечка в капюшоне внутри полоснуло холодом.
«Ты ведь не можешь этого видеть? – Мысль смутила, однако вызвала не только тревогу. – Что-то чувствуешь, да? Или…»
Но блуждающие водовороты не позволят гидам и странной девушке продолжить путешествие, они обогнут остров и войдут на ночевку в Пирогово. И это хорошо. Пожалуй, озадаченность и взволнованность давно уступили место чему-то еще, что заставило человека в капюшоне немедленно покинуть берег и двинуться вверх по крутому косогору. Обширная часть суши по берегам водохранилища была действительно превращена в остров. И человек в капюшоне намеревался пройти его насквозь и оказаться на берегу Пирогово значительно раньше лодки гидов. На развилке дороги он ненадолго задержался. Одна тропинка вела здесь к Чеверевскому причалу, и можно было бы послать весточку… Но человек в капюшоне принял другое решение. Совсем скоро некрупную фигурку можно было увидеть у того, что когда-то именовалось Цитаделью капитанов – ох, счастливые были деньки! – а потом стало мрачным Храмом Лабиринта.