Роман Канушкин – Канал имени Москвы. Лабиринт (страница 28)
– Мне не стволы стоило рубить, а плести из веток верёвку, – ворчливо проговорила Раз-Два-Сникерс. – Дура баба… Если переживу эту ночь, с утра стану пряхой.
Хихикнула. Не отчаянно, конечно, но всё же что-то истерическое промелькнуло в этом смешке. Хотя что она знает о тенях? Остановит ли их отсутствие лестницы? Остановят ли их пули? Серебряные – скорее всего, да. Только оставалось их всего три штуки.
Раз-Два-Сникерс захлопнула за собой люк, передвинула тяжёлую задвижку. Отверстия и трещины от когтей оборотней она давно заколотила подручным материалом. Вроде бы выглядело неплохо, да только как узнаешь, что принесёт с собой закат. Ей вдруг очень захотелось курить, хотя она давно избавилась от пагубной привычки.
– Сейчас бы это не помешало, – рассмеялась. – Сейчас от табачка я явно не помру.
Подошла к проёму и выглянула наружу.
Она не вскрикнула, может, чуть слышно всхлипнула. И стояла молча, смотрела, как серел совсем ещё недавно кроваво-красный закат. Тени. Они ползли по всем поверхностям, что Раз-Два-Сникерс могла углядеть перед собой. По земле, по стенам, развалившимся крышам. Она даже не представляла, что их может быть так много. Они сползались со всех сторон в одну точку. Явно готовилось что-то решающее. Воздыхатели собрались на последний штурм предмета своих желаний.
«Переживу ли я сегодняшнюю ночь? – спокойно подумала Раз-Два-Сникерс. – Было бы неплохо. Неплохо ещё хоть раз увидеть солнышко».
Муха очень сильно теребила крылышками, и паук позвал всех своих братьев. Всю свою голодную родню. Они ползли к её колокольне. Весь закатный город был в тенях.
3
– У меня «раджа»!
– Не верю. У тебя…
Рыжая Анна остановилась. Даже не осознав, чем именно незатейливые слова привлекли её внимание. Только всплыла мысль: «И я не верю. У тебя… что-то другое».
Она тряхнула головой. Какие-то подростки развлекались карточной игрой в «раджу». В её детстве эта игра тоже была очень популярной – требовалось поймать противника на обмане. Или обмануть самому.
Ярким солнечным днём Рыжая Анна прогуливалась вдоль оживлённых дмитровских причалов, и её состояние можно было охарактеризовать одним словом: «отчаяние». Но она держалась. И не просто держалась. Вряд ли б кто догадался, что с этой красивой молодой женщиной (точнее, красивой молодой
Хотя слухи теперь ползли за ней по пятам, рассказы-сплетни, лучшее развлечение для дмитровских обывателей. Ей было плевать на сплетни.
«Тихон, пожалуйста, давайте вернёмся в Икшу и перебьём всех оборотней».
«Анна, милая, – слова гида звучат мягко, сочувственно, скользят по поверхности её сознания, но не оставляют следа. – Оборотни – часть мира канала, хоть и мне, признаюсь, они тоже крайне неприятны. Мы не знаем, какую тайну уничтожим вместе с оборотнями, какую гирьку снимем с чаши весов».
«Но я не могу просто ничего не делать! Просто ждать. Ведь
Старый гид смотрит на неё… да, нежно, сочувственно, по-отечески ласково, только ей от этого не легче, и утаить в её напоре отчаяние становится всё сложнее.
«Анна, есть вещи, которые нельзя брать штурмом. Сейчас на канале в радость всем и на нашу беду стоят самые благоприятные дни. А ведь я тебе говорил – именно в такие дни туман засыпает и не раскроет своих тайн. Сейчас спасательная экспедиция бесполезна. Мы не найдём никаких следов, вестей о Хардове, даже знаков, лишь подвергнем людей напрасному риску».
Да. Он ей говорил. Только и от этого вовсе не легче. А Тихон добавляет: «Надо дождаться плохой перемены, ухудшения в тумане. И сразу выходим. Хотя, – он ей улыбается, – Королеву оборотней придётся пристрелить в любом случае. Серебряной пулей – одной хватит. Это их выключит на время, сделает пассивными».
«Но Тихон, – вспоминает она энергично, пожалуй что, с лишним энтузиазмом, – вы ведь помните, как Ева рассказала об этой женщине перед самым отплытием с гидами Петропавла? Помните, той, что была прежде с Шатуном?! – В её энтузиазме попытка ухватиться за последнюю соломинку. – Она пожертвовала собой ради… Хардов пообещал вернуться за ней. И это наш долг! Возможно, она ещё жива…»
«Если это так, то потому, что отсиживается в колокольне. Там надёжное убежище гидов. Она воин, Анна, знала, на что шла, и она умеет выживать. Обещаю тебе, как только начнётся перемена, мы будем в Икше. И начнём с колокольни».
Тихон смотрит на неё. И она больше не в состоянии выносить этого пассивного ожидания. Она готова взорваться, впервые выкрикнуть Тихону в лицо, доброму мудрому старому другу и учителю: как вы можете тут так спокойно рассуждать, а не нестись сломя голову в Икшу?! Но она знает, что не права, и лишь закусывает губу и проглатывает горечь, заполнившую горло.
4
Слухи ползли за ней по пятам. Но она не стала дожидаться слухов. Вернувшись в Дмитров из-за Тёмных шлюзов, Анна сразу же всё рассказала мужу.
«Не стоило любезному Сергею Петровичу певичку в дом пускать. Все они одним миром мазаны».
«Рыжеволосая красотка оказалась той ещё, – поговаривали дмитровские мужики, явно сожалея об упущенной возможности, – бестия…»
«А так долго верной женой прикидывалась, – вторили им непонимающие, куда дует ветер, супруги. – Хотя в парфюме она была мастерицей. Как думаете, прикроет теперь Сергей Петрович лавочку?»
«А я-то слышала, что она вообще из этих, – и тут переходили на шёпот, – из
«Да о чём вы говорите, милочка? Просто певичка с полюбовничком своим пыталась сбежать. Сколько волка не корми… Да только он, похоже, бросил её».
«Ну чего раскудахтались, куры?! – цыкали на них упустившие свой шанс информированные мужья. – С полюбовничком… Рыжая не под стать вам тут лясы точить. Из гидов она, так и есть. А за Сергея Петровича вышла для прикрытия, чтоб ожидать секретного задания».
Анна не стала ждать сплетен. И рассказала Сергею Петровичу всё. О том, что она гид. И о том, что всегда любила другого.
(А сейчас ещё больше. Сейчас до беспамятства – когда, наверное, всё потеряно. Только она не стала этого говорить.)
И попросила у него прощения. У неё сжалось сердце, потому что она впервые видела на глазах добрейшего Сергея Петровича слёзы.
– Если останешься, я готов всё забыть, – сказал он.
Анна покачала головой:
– Я не могу так с вами поступить. Я пыталась… Но не могу.
И он рыдал. И она с трудом удержалась, чтобы не обнять этого человека, от которого всегда видела только добро. Но она не стала этого делать. Это дало бы ему надежду. А она не могла оставить ему надежды.
– Поживи хотя бы дома пока, – попросил он. И его голос дрогнул на слове «дома». – Как будто всё по-прежнему. Хотя ничего уже не будет по-прежнему.
Муж за эти годы стал для неё самым близким человеком. И она не любила этого близкого человека. Как такое возможно?
– Я всё равно буду ждать тебя, – сказал он. – Всегда. Помни это – всегда буду ждать.
Сейчас Рыжая Анна стояла у дмитровских причалов и смотрела на подростков, забавляющихся карточной игрой.
«При чём тут “раджа”? – подумала она. – При чём тут эта дурацкая игра в карты?»
На мгновение задорные голоса картёжников куда-то отодвинулись. И весь солнечный день словно опрокинулся. Ненадолго. Только на её лицо легла ещё не замеченная никем холодная тень. Но она поняла причину. Медленно, исподволь в тумане начиналась перемена. «Мы скоро пойдём за ними, – подумала Рыжая Анна. – Только я не знаю, что мы найдём. Никто не знает. Даже Тихон».
Наверное, она бы пережила потерю любимого. Если бы Хардова не стало, она бы надела на своё сердце траур, и им бы стала размеренная дмитровская жизнь. Потому что она – гид. Так Хардов сказал ей. Но он не погиб. Только… «Возможно, тот, кого я так люблю, сейчас едва осваивает первые шаги».
Она горько усмехнулась. Сразу же вспомнились слова Сергея Петровича о том, что он всё равно будет ждать её. Как бы он изумился, и как бы злорадствовали все эти сплетники, узнав,
Мысль показалась дикой. Её усмешка сделалась несколько безумной. А потом отчаяние чернотой колыхнулось у неё в груди.
5
Юрий Новиков сидел в удушливой темноте, где был лишь гул машин, и повторял одну-единственную фразу. Он не смог продвинуться дальше отхожего места станции «Комсомольская». Хотя ему и было обещано, что, подобно Шатуну, он увидит прекрасный белый пароход «Октябрьская звезда» и узрит его великого кормчего, того, чьей волей был создан радостный, напоённый вечным солнцем юности мир канала. Но пока он сидел в темноте, сжимая в руках музыкальную шкатулку Шатуна с балериной, танцующей блюз, и монотонно повторял:
– Ну, соображайте! Соображайте!
6
Они появились задолго до наступления темноты, как только растаяли последние лучи заката, словно что-то подгоняло их. Раз-Два-Сникерс впервые смогла увидеть своих поклонников, тени, не в лунном свете. И успела пожалеть об этом.
Они не были похожи на мёртвых, но и на живых не походили тоже. И дело даже не в том, что сероватую кожу покрывала мелкая сеть морщин, как лист древнего пергамента. Дело в другом.