Роман Канушкин – Дети Робинзона Крузо (страница 75)
Эту химерическую грезу, эту чудовищную версию неверленда Дмитрий Олегович называл Страной чудес. И сейчас он туда ушел, чтобы…
Юленька вдруг поняла, что это за место. Она смотрела во тьму за окнами и чувствовала озноб, подкрадывающийся к спине. Это понимание не просто легло тяжестью на ее сердце, не просто вызвало непереносимую печальную боль.
Оно пугало. Очень сильно пугало.
– Бедный, бедный ты мой! – снова горячо и тоскливо прошептала девушка.
Бабочка, сидевшая на плече Михи-Лимонада, тревожно забила крылышками. Ее сияние начало тускнеть.
Где-то, пока еще очень далеко, во тьме лилового горизонта, родился жуткий вопль, и, томимый жадным голодом, устремился сюда. Что-то начало трещать и крушиться в пересохших ирригационных каналах, вздохами тоски и жажды возвращались голоса пустыни. Послышался царапающий скрежет, на деформированном капоте, разрывая пополам фирменную бляху BMW, проснулся пока еще полуслепой глаз; скрежет перерос в стон раздираемого железа – сетка кровеносных сосудов, спрятанная под искореженными поверхностями Бумера, набухла, и побежали в ней токи, и запульсировало сердцебиение.
Миха плотно сжал губы. Бабочка на его плече притихла.
– Нет, не силой руки, – напоминанием прошелестел голос Джонсона. – Солнцем сердца.
Вокруг них оживал Зверь.
«Ну, и что, ты думаешь – я не смогу ее забрать?» – только что проговорил Лже-Дмитрий.
Миха не шевелился. Ему надо держать крепче сейчас.
И что-то кольнуло Миху.
Лже-Дмитрий вскинул руку. Этот резкий выпад, нацеленный прямо в кувалду, обдал Миху волной плотного сухого жара. И кувалда немедленно дернулась в ответ, заставив Миху вытянуть руку и крепче ухватиться за ускользающий инструмент.
Тут же пришло ощущение, словно очищенное глухой, почти непереносимой болью во всем теле, что он делает что-то совсем не так.
Лже-Дмитрий уловил эту эмоцию, но, приняв за смятение, прочитал ее не вполне верно. Он внимательно посмотрел на кончики своих пальцев, согнутых в изящном жесте – то ли пришел поучиться дирижировать оркестром, то ли заявился на мастер-класс по кунфу. Ладонь совершила круговое движение, словно ощупывала невидимый бильярдный шар или, скорее, закручивала тяжелый канат, а потом этот вращательный жест повторила вся рука, заканчивая его гораздо более сильным выпадом. Темным пульсирующим следом в Миху ударил завихряющийся столб. Будто Лже-Дмитрий скручивал пространство, превращал его в воронку, трубу, всасывающую пасть горизонтально положенного торнадо, должного пожрать кувалду. И та вдруг ожила в Михиных руках, налилась пугающей тяжестью. Никакая сильная рука не смогла б ее удержать. Рефлекторное сжатие Михиной ладони ничего не изменило: кувалда вырвалась и устремилась внутрь воронки, внутрь этого завихряющегося прожилками черноты голодного пищевода. И тут же вся пустыня словно выдохнула, и в этих стонущих голосах, захлебывающихся воплях, зазвучали новые интонации, обогащаясь оттенками мрачного торжества.
Миха смотрел, как от него уплывает кувалда,
а потом увидел, как бабочка слабо вспорхнула и перелетела на его ладонь. Ее сияние почти померкло.
Расхожая фраза, и…
Укол в сердце повторился. Миха сделал глубокий вдох, – в сломанных ребрах что-то засвистело с влажным хрипом, отдаваясь тягучей болью. Но теперь всего этого больше не существовало.
(
Миха прикрыл глаза: флейта намного более могущественна…
Миха-Лимонад стоял, прикрыв глаза и вытянув вперед руку. На его широко раскрытой ладони сидела бабочка. Даже сквозь шторки век он мог видеть, как с каждым мгновением меркло сияние – он понял, где бы там сейчас ни валандался, по выражению Джонсона, их удачливый и простой, как три рубля, Икс, его друзья умирают…
Но Миха уже знал: смерть существовала только в этом месте. И нигде больше! Голоса пустыни кипели мучительными страстями, болью и страхом, ненавистью, жадным голодом и стонами мук, глухой тоской и, всегда, вздохами разочарований перед нелепой неотвратимостью, неизбежностью тьмы небытия. Но даже здесь, в пугающей тяжести лилового горизонта была сфера небесной синевы, пленительная сфера из его снов. Бабочка пришла оттуда, и сфера перестала удаляться, она… непостижимым образом стала ближе – казалось, протяни руку.
Это место было смертельно опасным для сферы.
«Нет, не так», – вдруг подумал Миха.
Темные линии опутывали сферу, прорывали ее небесную легкость своей угрюмой монолитной тяжестью, заражали червоточиной, где, как в темном коконе, вызревал яд, отрава, и сфера была больна. Но…
Миха все еще стоял с закрытыми глазами.
Но болезнь была не в том. Совсем не в том. Болезнь заключалась в невозможности для сферы отделиться от этого места. Болезнь была в уплывающей сейчас кувалде
и в той тени, что накрыла солнечную каплю в сердце, в добровольном согласии, данном непонятно когда и непонятно кому, жить в этой тени…
Миха-Лимонад открыл глаза:
– Нет, – тихо и внятно произнес он.
И движение кувалды прекратилось.
Поначалу на лице Лже-Дмитрия отразилась просто растерянность. Он несколько нелепо склонил голову, издав губами звук открываемой пробки, и воззрился на кувалду. В его системе координат такого быть не могло. Кувалда не должна была сейчас прекращать свое движение, не существовало силы, способной ее остановить. Потому что…
И
Там, за темными линиями (вовсе не темными, они лишь затеняли, прятали от мира
Она смотрела с радостной прямой улыбкой женщины, с чьей плотью он сейчас соединится. Закончены долгие ухаживания, насыщенные трепетом томительной двусмысленности, и отброшен теперь ненужный стыд, они скинули игривую вуаль, покрывало, чтобы наконец насытиться друг другом и всегда быть вместе.
Лже-Дмитрий тихонечко заскулил от восторга.
Она была как Рафаэлева Мадонна. Ее длинные, очень длинные волосы развевались шлейфом, и шла она быстро. И так же, как Рафаэлева Мадонна, прижимала к груди младенца.
Маленькое спеленутое существо, о котором мечтала.
И Лже-Дмитрий вдруг понял, что никому из земных мужчин не дозволено лицезреть такой красоты. Потому что ему предложена
сама Женственность. И само Материнство.
«Вот! Вот для чего ей нужен сбежавший мальчик!» – чуть было ликующе не завопил Лже-Дмитрий. И вот теперь
движение кувалды прекратилось.
Растерянность окрасилась несколько плаксивыми нотками: неудивительно, ведь это нелепо, кто решится посягнуть на такое?
Лже-Дмитрий изучающее посмотрел на кончики пальцев: ладонь опять ощупала бильярдный шар, и вот рука начала закручивать невидимый канат. В предстоящий удар он вложит намного больше силы. В носу лопнул небольшой сосуд, и на зажившем было лице некоторые ранки вновь открылись.
Крысолов оказался тем еще хитрецом. Сначала он вытащил Слизняка, а теперь вот выкидывает какие-то фокусы.
Лже-Дмитрий обернулся и дернул головой. Она по-прежнему шла к нему. Ее поступь, длинные, как развевающаяся мантия, волосы… Лже-Дмитрий почувствовал прилив сил. Прекрасное лицо светилось улыбкой, предназначенной лишь ему, вот только на щеке точно так же, как на портретах старых мастеров,
(Слизняк у нас увлекается антиквариатом)
появилась сухая трещинка.
Импульс оказался очень сильным. Стенки завихряющегося столба на миг будто заполнились черным дымом, сделались непроницаемыми, и кувалда, как выпущенная из ружья, устремилась к Лже-Дмитрию. В носу теперь лопнул гораздо более крупный сосуд, дав немедленное кровотечение, а в мозг словно воткнули раскаленный металлический стержень.
Только… В самом конце, прямо перед рукой Лже-Дмитрия кувалда будто наткнулась на невидимый барьер и была отброшена назад импульсом, равным по силе.
Лже-Дмитрий ошалело и неверяще уставился на Миху-Лимонада. Теперь кувалда находилась гораздо ближе к нему, чем к Лже-Дмитрию. Он перевел взгляд с покачивающегося в плотных завихрениях инструмента на Миху, потом обратно, сглотнул, и его нижняя челюсть конвульсивно дернулась.
Медленно, почти неуловимо, кувалда удалялась от Лже-Дмитрия.