Роман Канушкин – Дети Робинзона Крузо (страница 45)

(Будда смотрит в лицо ребенку)

«Она еще маленькая. Она может еще пожить».

И становится действием.

Потому что как ни старается пульсирующий гулкий речитатив, он начинает сбиваться, захлебываться. И что-то меняется в лице Будды. Ни один мускул не пошевелился, но словно тонкий хрупкий свет озаряет его. Речитатив неистовствует, бесится, только теперь это уже неважно. Улыбка остается неподвижной, но именно она останавливает завихрения мрака. Джонсону вдруг кажется, что никогда больше на лице друга он не увидит такой улыбки, отделяющей Будду от их возраста, от всех людей, которых он знает, и его сердце чуть не начинают заливать потоки слез. Потому что в этом сияющем покоем свете ему открывается нечто сокровенное, словно он увидел и почувствовал сердце цветов, сердце Розы и сердце Мира. Каплю, искру… Миг проходит, Джонсон смотрит в лицо Будды и понимает, что за выражение видит на нем – теперь уже несложно назвать увиденное – все очень просто, и это даже не милосердие: таким спокойным и умиротворенным, наверное, и должно быть запечатленное на лице выражение бесконечной, абсолютной Любви.

Речитатив совсем сбивается, становится почти неслышным: темные завихрения, турбуленции развеиваются, как иллюзия… Его больше нет.

«Маленькая, я зову тебя».

А дальше происходит то, что Джонсон никогда не забудет.

Девочка открывает глаза. Она смотрит на Будду. Пристально. А потом обвивает ручками его шею и крепко прижимается к нему.

Даже когда Миха закричал: «Она жива»! – и начался весь этот переполох с ошеломленными спасателями, девочку еще долго не могли оторвать от Будды. Она ничего не говорила, просто висла у него на шее, уткнувшись в его безволосую грудь. А Будда плакал.

– Это было так здорово! – шепчут губы.

Джонсон смотрит на улицу. Он помнит еще кое-что. Как он поднял тогда голову, и наверху, где заканчивались гранитные ступени, за белой каменной колонной, он как будто увидел знакомую соломенную шляпку Мамы Мии, словно та разочарованно уходила прочь.

А потом Икс, великолепный, прямой и простой, как три рубля, Икс в своей неподражаемой манере зачем-то швырнул камень в облезлую дворнягу. И Тьма рассеялась окончательно.

– Эх, Миха-Миха, – шепчут губы. – Что же ты задумал?

18. Немецкий дом

Тьма в салоне автомобиля развеивалась. Аварийка продолжала отбивать свой пульсирующий ритм. Наконец, тот, кто сидел рядом, произнес:

– Ну, как у вас говорится, с возвращеньицем. Счастливчик, ты только что побывал там. Напуган?

Краешек губ Михи-Лимонада дрогнул, и он зачем-то провел рукой перед глазами, но его ночной гость и не думал исчезать.

– И как тебе, к-хе… незримые автобаны? – с шальной веселостью в голосе вопросил он. – Как все, оказывается, рядом, а?! Не ожидал?

Михе казалось, что он все еще не проснулся, он зябко передернул плечами и тут же услышал:

– Хотя «незримые автобаны» – словесная калька весьма неточная и одновременно схватывающая самую суть. Поразительно – такое мог придумать только ребенок! Как говорится, устами младенца и пьяницы… – Потом он повернул голову к Михе и сухо произнес: – Что ты там видел?

– Ничего, – машинально откликнулся Миха-Лимонад.

Последовало короткое покашливание.

– А поконкретней? Чем было это «ничего»?

Миха снова посмотрел на того, кто сидел рядом. Что-то в его облике было не так. Он казался странно, смутно знакомым, но странность заключалась в той самой забытости, когда вроде бы точно должен знать, с кем имеешь дело, но никак не получается вспомнить. Такое случается, например, тогда, когда люди сильно меняются. Очень сильно, неузнаваемо.

– По-моему, я просто… заснул, – пожал плечами Миха. – Спал. Такое возможно?

– Ну, наверное, не в твоем случае, – последовал короткий смешок. – Хотя, конечно, весьма трогательная попытка описать, – Михин собеседник бросил на него оценивающий взгляд и щелкнул пальцами, словно подыскивая нужное слово, – скажем так, к-хе… изнанку при помощи предыдущего опыта, при помощи жесткого рассудочного каркаса. К-хе… Разум-то в ужасе пасует. Клиническим сумасшедшим, опять же пьяницам и наркоманам тут везет больше.

Миха промолчал. Ночной гость вежливо улыбнулся:

– Вернемся в наше русло. Когда я говорю: «при помощи жесткого рассудочного каркаса», я имею в виду, что все… к-хе… творческие видения, догадки, фантастические сны и иные фантазмы состоят, в общем-то, из того же материала. Все равно ведь не похоже, да? Как тут опишешь изнанку? Жесткий каркас… Лишь поэтому я позволил себе вспомнить клинических психов, «путешествующих» наркуш и милых друзей-алканов, которым белочка, между прочим, помогает снять цензуру мозга и что-то там философствовать про темные линии.

Миха молчал. Он думал о том, что главное сейчас – не паниковать и не задавать вопросы. «Основополагающие». Занятие весьма бессмысленное, исключающее саму возможность получения ответов. Почему-то он чувствовал, что именно этого от него и ждут. Он случайно нащупал в кармане какой-то предмет. Это был брелок. Китайский брелок для ключей. Миха зажал его в руке и почувствовал себя значительно легче.

Миха не боялся своего собеседника. Скорее не его, а нечто совсем другое. Страх был атавистический и иррационально-абстрактный, как боязнь темноты. Или гиблых мест. Или акул – когда, в принципе, ты готов биться с конкретным носителем угрозы, но этот страх предшествует появлению хищников, как тени, скользящие в легком преломлении света по поверхности воды.

Сидящий рядом кивнул:

– Язык – и есть этот цементирующий деспотичный каркас. Знаешь, некоторые полагают язык живым. В смысле, живым существом. Но в нашей с тобой, – и он сделал доверительный жест, – к-хе… системе координат я бы назвал его основным смертеобразующим…

– Я знаю, кто ты, – вдруг перебил его Миха. – Вспомнил. Только тогда… Неважно. Ты продал мне эту машину.

– Я? – искренне удивился ночной гость. – Машину? Что ты, что ты, этого еще не хватало! – Он в ужасе замахал руками. – Мне, воля ваша, это вроде как не к лицу. Хотя природа твоего заблуждения мне, в общем-то, понятна.

– Чего тебе надо?

Ночной визитер снова ухмыльнулся:

– А ты неплохо держишься. – Похвала выглядела не то чтобы искусственной, но не без издевки. – Прежде всего вспомни, что ты там видел, и тогда перейдем к главной части нашего разговора. ЧТО ТЫ ТАМ ВИДЕЛ?

Его голос вдруг сгустился до почти осязаемой плотности, вызывая какую-то смутную ассоциацию, и словно щупальца, заскользил по Михиному лицу. Это и помогло вспомнить. Хотя сначала Миха отозвался:

– Да – ничего! – Затем похлопал глазами. – Кино… – Он косо взглянул на своего гостя и неуверенно добавил: – кинотеатр.

– Кинотеатр? – протянул тот, хмурясь.

– По-моему… да. Какой-то странный.

– Вспомни.

– Он… – Миха опять провел рукой перед глазами, но теперь будто отгоняя яркую вспышку. – Там была вывеска. Типа неоновой рекламы. Хотя она была весьма…

– Что?

– Ну… Такая ненормальная версия Лас-Вегаса. Страны дураков Буратино… – Миха замолчал.

– Вывеска? – подсказал собеседник.

– Да. Кинотеатр… Кинотеатр для сумасшедших, – тихо закончил Миха.

Ночной гость вздрогнул.

– Ярило-хуило, – то ли процедил, то ли прошипел он. – Не стоило ему вмешиваться! Как все-таки некоторые любят все усложнять! – снова покашливание. – Ну, судя по всему, ты уже о многом догадался сам. Тем лучше. Тем проще. У меня есть шанс помочь тебе, у тебя – помочь мне.

– Не тебе, – вдруг сказал Миха.

– Допустим. Но шансы равны. – Собеседник ухмыльнулся и теперь насмешливо посмотрел на Миху. – Он опять, наверное, заладил про солнечный фаллос, свободный от притяжения женского магнетизма? Старая песня.

Миха-Лимонад снова сжал брелок. И тогда в его голове отчетливо прозвучал голос соломенного деда: «Бабочка-капустница все знает. Собери детские амулеты – они помогут собрать круг». Миха облизал пересохшие губы: о чем речь? И ни слова о женском магнетизме, или… Миха подумал, что совсем недавние воспоминания словно спрятали от него. И брелок действует как… ключик. Вслух он сказал:

– Я не просил ни о какой помощи.

– Это кого ты не просил? Каждую секунду, каждое мгновение своего существования, с той самой минуты, когда вы повторно вошли в немецкий дом! Что, совесть мучает? Иль что-то еще более томительное и беспокойное? «Основополагающее»? Ведь когда-то была золотая солнечная капля – куда, куда она делась? А… Может, ты так до конца и не уверен, как тогда все вышло?

Миха пощелкал языком.

– Слушай, – протянул он, игнорируя последнюю реплику, – эта машина…

– Да-да, рекламно-телевизионный слоган: мир сложнее, чем кажется…

– Я слышал…

– Его голос? – усмехнулся ночной гость? – Или песенку «Я танцевать хочу» в исполнении этих фриков, «Тигровой Лилии».

– Да. И то, и другое.

– Конечно. Многие слышали его голос. Кто-то – глубокий и низкий, кто-то – милое щебетание верной подруги. Кто-то считал свой автомобиль «мальчиком», кто-то «девочкой». Голос и песенка… Кое для кого это было последнее, что они слышали в жизни.

– Если он такой болтливый, – Миха легонько постучал по рулевому колесу, – и такой страшный, ты-то здесь зачем?

– Есть хорошие машины и есть хорошие пилоты.

– Пытаешься запугать?

– Вовсе нет. Скорее, предложить сделку. Предоставить еще один шанс. Тогда я смогу называть тебя «партнер».