Роман Канушкин – Дети Робинзона Крузо (страница 44)
Миха-Лимонад смотрел на кота. Сам не ведая почему, он проследил за всем, что происходило с несчастным животным, прекрасно понимая, что заставило кота ретироваться. В каком-то смысле, он ему даже немножко позавидовал.
А несколько ранее Миха-Лимонад словно провалился в сон. В краткий, всего на мгновение. И что-то увидел. Нечто очень важное, может, и не совсем сон. А когда открыл глаза, оказалось, он по-прежнему за рулем, и обрывки то ли яви, то ли сновидения еще тают в салоне.
Бумер стоял, припаркованный к обочине в самом конце Кутузовского проспекта, и мигал включенной аварийкой. Как он здесь оказался? Вот тебе на: они действительно въехали в город по Можайске – безумный голос не врал. И тут Миха вспомнил, что натворил обладатель этого голоса у поста ГАИ, и решил, что для всяких там «вот тебе на!» и прочих выражений удивления уже несколько поздновато.
Он лишь смотрел на облезлого дворового кота. Затем разлепил неожиданно ссохшиеся губы:
– Томкэт, – собственный голос показался ему незнакомым, словно шестеренки звуковых регистров и окружающего пространства были не совсем подогнаны друг к другу. – Даже для тебя это место плохое, – проговорил он, глядя на удирающего кота. – Ничего – скоро все исправится.
Словно давая себе последнюю коротенькую передышку, Миха-Лимонад проследил за всеми манипуляциями испуганного животного, прежде чем перевести взгляд на того, кто сидел рядом с ним.
Возможно, многое из того, что случилось в давно отцветший летний день, когда на море разыгрался страшный шторм, можно было бы списать на тепловой или солнечный удар. Или на нервное перенапряжение тех минут, когда водолазы искали утонувших девочек. Или еще на что-нибудь. Если бы… не потрясающий результат. Подлинное чудо, как определили бы сейчас в каком-нибудь бульварном романе. И если бы голос Будды, перебиваемый ворчливым речитативом, слышал один лишь Джонсон. Никогда, ни до, ни после этого с ними ничего подобного не происходило. Джонсон подозревал, что у Михи с Иксом дела обстояли таким же образом.
Как выяснилось, здесь он чуточку ошибался. А волна, действительно, была огромной.
«Ввиду штормового предупреждения, купание в море запрещено!» – неслось из радиорубки спасателей. – «Немедленно выйти из воды!».
Еще были старенькие шлягеры группы Slade и «Новый поворот» – свежайший хит «Машины времени». Видимо, кто-то из радистов был помешан на тех и на других. А в пенной полосе прибоя, где волны с грохотом обрушивались на берег, плескались курортники.
“How does it feel?”– вопрошал Slade.
«Покинуть воду!» – грозным ритуалом, перебивая музыку, взывали спасатели.
«Nobody’s fool”, – пронзительным фальцетом доказывал Slade.
– Никто не дурак, – куражисто вторил им Джонсон и с лихим безрассудством несся навстречу громадному водяному валу.
А в тени навеса папаша-картежник азартно швырял фишки, приговаривая: «Знал бы прикуп, жил бы в Сочи!».
А потом все очень быстро изменилось: девочки утонули.
Джонсон опускает руку в карман, там пакетик с кешью. Он отправляет орешки в рот, он жует их; он снова слышит этот ворчливый речитатив, словно прошедшие годы и расстояния стираются о шершавые грани слова – имени, лиловой жилкой пульсирующего в его висках – «Шамхат». Ворчливый речитатив, как сердцебиение, как повеление крови застыть, остановиться или двигаться дальше; лиловый речитатив-сердцебиение и тихий ясный голос Будды.
Солнечное пятно. В нем тень – тяжелая, нависшая над пляжем гранитная лестница уходит вверх к белым колоннам. Сбоку дверь с табличкой «Медпункт», красный крест и еще плакаты о правилах безопасности на воде. Сегодня эти правила были нарушены самым роковым образом.
Никто не видит, как двое мальчиков подходят к дверям медпункта. Джонсон не очень понимает, зачем друзья делают это – только что спасатели отнесли туда утонувшую девочку, да так и оставили лежать одну, накрыв лицо белой простыней. Вторую девочку обезумевший от горя папаша-картежник теперь не выпускает из рук, и Джонсон почему-то злится на него из-за этого.
А потом Будда быстро заходит в медпункт.
– Миха! Встань на двери, – слышится его торопливая, но твердая просьба, – и никого сюда не пускай. Что бы ни случилось.
– Хорошо, – неуверенный ответ.
Что они задумали? Похоже, Миха сам не в курсе, и когда Джонсон с Иксом подходят, он шепчет:
– Подождите.
– Что там? – беспокойно спрашивает Джонсон. – Что вы делаете? Сейчас спасатели вернутся!
Джонсон хочет сказать что-то еще, но Миха лишь испуганно пожимает плечами.
– Не знаю. Он велел не входить.
И Джонсон замолкает.
Орехи кешью, их маслянистый вкус; он проглатывает смоченную слюной жижицу; он смотрит на улицу и коротко вздыхает, на лбу и переносице появляется тревожная складка, но на краешках губ играет тихая светлая улыбка:
– Это было так здорово! – шепчут губы.
«Я тебя зову».
Джонсон вздрагивает. Он это слышал совершенно отчетливо, хотя вокруг страшный грохот штормовых волн, раскалывающихся о берег, монотонный гул над головами возбужденной толпы, иные звуки с пляжа. Голос тихий, внятный, настойчивый, и от него почему-то щемит сердце; и связь с этим голосом какая-то… Не внешняя, слишком… интимная, как в анекдоте про Внутренний Голос и индейца Джо, только ничего анекдотичного в этой ситуации нет и подавно.
«маленькая… малышка, ответь мне…»
Они втроем переглядываются. Это голос Будды. Теперь уже никаких сомнений. Миха оборачивается, лицо его выглядит растерянным.
– Что он делает? – спрашивает Джонсон. И проглатывает ком, подступающий к горлу.
– Не знаю, – шепотом отвечает Миха. – По-моему… молчит. Просто смотрит на нее. Но…
– Что?
– Не знаю.
Миха, Икс и Джонсон, втроем, как часовые, стоят перед дверью в медпункт. Они напуганы, но готовы держаться до конца, хотя и не очень понимают, что бы это могло значить.
«Ты слышишь меня?»
Голос Будды, никаких сомнений. Но, скорее всего, Будда сейчас даже не размыкал губ. И в этом тоже почти никаких сомнений.
Джонсон не представляет, как с остальными, но до него начинает доходить смысл происходящего за дверью. Странное дело, но он, оказывается, догадывался, что рано или поздно нечто подобное случится. Он догадывался. Верил. Это не совсем как в кино про звездные войны и веру в Силу, но похоже. И сейчас кино кончилось, а он должен верить еще сильнее. От этого ему становится страшно и… будто бы холодно.
«Малышка…»
Он смотрит на бледное лицо Михи, но тот лишь подносит слабым жестом палец к губам и чуть заметно, словно судорожно, трясет головой.
«Ответь. Я зову тебя!»
Джонсон выглядывает из-за Михиного плеча, видит прохладную полутень комнаты спасателей. Будда склонился нал лицом девочки и откинул простынь в сторону. Джонсон смотрит на простыню и не может отогнать от себя чудовищной мысли, что та сама отползла в угол, в тень, да там и затаилась.
Будда действительно ничего не говорит. Не производит никаких манипуляций, жестов, не сотворяет заклинаний, и это опять не как в кино. Будда вообще не шелохнется, непонятно – дышит ли, лишь смотрит в лицо девочки.
Джонсон быстро оборачивается, узнать, не идет ли кто, потому что ощущает, что этот миг сейчас очень уязвим, и им легко помешать. И тут до Джонсона доходит, что помешать им может только то, что уже здесь. Что каждый их них принес с собой – Джонсон снова смотрит на простыню в углу… И в короткий миг начинает ПОНИМАТЬ. Он смотрит на Будду: «Вот же!..» – чуть не произносят его губы.
В короткий миг все меняется. То, в углу, обладает неодолимой силой; и оно словно начинает расправляться, вбирать в себя пространство. Расправляться со скрежетом, с шершавым речитативом:
«Мам… Шам… Мама-Мия, Мама-Мия, Шам-Шам, Шам-хат, МамаМия, Шамхат»
Это слово родилось
и проскользнуло сюда вместе с ними.
«Шамхат – Шамхат – Шам-шам – Шамхат», – гул в крови, в набрякших лиловых венах, в пульсирующих сердцебиением висках, гул – «Шамхат – Шамхат».
Уходят все иные звуки. И что-то странное происходит с пространством, будто Джонсон сейчас грохнется в обморок. Тьма вокруг, они одни в этой сиротливой пустоте, и в висках пульсирует лиловое:
«Шамхат – Шам-шам – Шамхат – Шамхат».
Но в черных сгущениях крови эта золотая искорка ПОНИМАНИЯ останется навсегда. Потому что она была здесь прежде. Была всегда.
«Я зову тебя»
Солнечной каплей, занозой, заставляющей сердце щемить.
Кто-то очень хочет помешать сейчас Будде, помешать каждому из них. И, может быть, они собраны здесь лишь для этого краткого мига, чтобы понять. Искорка, капля, которая озарит сердце солнечной кровью.
Им по двенадцать, они вместе, и они делают что-то очень хорошее.
А потом это понимание облекается в самые простые слова: