Роман Канушкин – Дети Робинзона Крузо (страница 42)
Скорее всего, детство Джонсона было счастливым. Все же он рос в ГДР, самой процветающей стране советского блока. Джинсы, жвачка, виниловые диски – всего этого завались, грех жаловаться. Когда семья вернулась в Союз, Джонсон поначалу даже недоумевал: в ГДР полным полна коробочка, а в самой лучшей и могущественной державе мира – шаром покати. Недоумевал недолго – он всегда был позитивно настроенным, а главное, смышленым мальчиком.
«Развод» вернулся в дом уже в Союзе, но скандалы родителей теперь перестали пугать, а скорее раздражали. Джонсон устал от этой бесконечной свары. И твердо решил, что десять раз подумает, прежде чем жениться. Позже, вспоминая эти, в общем-то, беззаботные дни, Джонсон подумал, что тот крупный кучерявый мальчик, которым он был, вовсе не догадывался, что усталая ненависть может цементировать человеческие отношения прочнее многих других вещей.
Уже в Союзе, в один из таких дней, когда слушать скандаливших родителей стало невыносимо, Джонсон попытался было остановить их.
– Все из-за тебя! – накинулась на него мамочка. – Вместо того чтобы защитить мать, ты поддакиваешь ему! Зад лижешь… Ничего, когда-нибудь поймешь, что мать одна, да поздно будет!
Джонсон прикусил губу. Такое случалось не впервые: то он плохо смотрит за маленьким братишкой, то из-за них, неблагодарных детей, она вынуждена жить с «этим ничтожеством», а то, оказывается, во всем вообще виноват Джонсон – он вечно ходил за мамочкой хвостом, лез в их с отцом постель, испугавшись теней за окнами, был всегда между ними, – словом, вмешивался.
В тот день, крикнув в сердцах «дураки!», Джонсон выскочил на лестницу, хлопнув дверью. От обиды и гнева все внутри кипело.
– Ну, конечно, конечно, беги, когда все уже наделал! – понеслось ему вслед. Джонсон вздрогнул: он не мог поверить, что голос мамочки может быть таким истеричным. Фатер, как Джонсон называл отца, по большей части молчал, но вот и его баритон сорвался в визгливый крик.
Джонсон тяжело вздохнул.
И тут он услышал чуть смущенное:
– Привет.
Джонсон обернулся. На лестнице, на верхнем пролете, сидел худенький светловолосый мальчик в джинсовом костюмчике цвета «индиго»; он держал руки на коленях и приветливо улыбался. Хоть голос его прозвучал смущенно, смотрел мальчик прямо и открыто.
– Здорово, – отозвался Джонсон. Попытался бодро помахать рукой и сам смутился, краснея за родителей.
Мальчик понимающе кивнул и доброжелательно пояснил:
– А я вот ключи забыл. Приходится куковать на лестнице.
– А-а, – протянул Джонсон. – Бывает.
– Знаешь, извини, что невольно подслушал. – Незнакомый мальчик мотнул головой на дверь Джонсоновой квартиры, где скандал разгорался с новой силой. – Но… твоей вины в этом нет.
– Ты о чем? – сконфузился Джонсон.
– Еще раз извини.
Светловолосый мальчик, казалось, теперь был смущен еще больше:
– Это она из страха говорит. Но ты ни в чем не виноват. И на самом деле она так не считает. Я думаю, твоя мама любит тебя. И папа тоже.
Джонсон открыл рот – он даже не успел удивиться, – и вместо нормальной реакции почему-то спросил:
– Думаешь?
– Ага.
– Хотелось бы верить. – Удивление наконец настигло Джонсона, но вместе с ним пришло нечто другое, похожее на неожиданное и потому тем более необъяснимое доверие. – Хоть порой оснований для этого все меньше.
– Хочешь шоколадного печенья? – предложил светловолосый. – У меня еще осталось.
– Давай, – согласился Джонсон. – О! Финское?!
– Ага… А ты – новенький? Да? Вы недавно переехали.
– Так точно, – подтвердил Джонсон. Печенье оказалось очень вкусным, и все напряжение быстро стало улетучиваться. – Я б тебя домой пригласил, чтоб тут не сидеть, – Джонсон развел руками – стены подъезда были исцарапаны разными надписями, и пахло кошками. Джонсон посмотрел на свою дверь и вдруг с оторопелой веселостью добавил, – но там поле битвы. Так что
– Ага. Это точно.
Они переглянулись, и в следующую секунду оба хихикнули.
– Продержимся на печенье, – сказал светловолосый.
За Джонсоновой дверью что-то загрохотало, возможно, посуда.
– Ого! – с экзальтированной невозмутимостью, словно Багз Бани, свихнувшийся мультяшный заяц, произнес Джонсон. – В ход пошла тяжелая артиллерия.
Оба снова заговорщически переглянулись. Когда за дверью была выдана очередная порция грохота, светловолосый, не меняясь в лице, поднял руку с выставленным указательным пальцем:
– О! Извини, но… По-моему, это залп реактивных минометов.
– Думаешь? – удивился Джонсон. – Неужто «Град» подоспел?!
Они еще доли секунды таращились друг на друга и теперь уже заржали так, как могут смеяться лишь дети – с жестоким безразличием к усталому, рушащемуся глупому миру взрослых. В детстве так бывает – церемониями и деликатностью люди обставляют свои отношения значительно позже.
Снова грохот… Оба буквально покатывались с хохоту, и где-то в середине этого смеха они стали друзьями.
– Игорь, – Джонсон протянул светловолосому руку.
Так он познакомился с Буддой. Так началась одна из лучших мальчишеских дружб. В тот же день Будда представил своих друзей: долговязого, несколько нелепого и очень верного Ваню Лобачева по прозвищу «Икс» и Миху, в котором тогда одновременно и без всяких противоречий уживались до одури здоровая веселость и хрупкая, почти болезненная восприимчивость, за что его иногда дразнили «Плюшей».
Их стало четверо.
Джонсон вышел в зал своего пустеющего к закрытию ресторана. Сегодня он ничего не ел – «слегка разгрузочный день», как он это называл: лишь много воды и 200 граммов орешков кешью. Джонсон привык к таким полуразгрузкам и не испытывал дискомфорта. Ему требовалось кое-что проверить, и когда он думал об этом, еле ощутимый холодок пробегал у него по спине.
– Эх, Миха-Миха, – почти шепотом произнес Джонсон. – Что ж ты задумал?
Скандалы родителей не прекращались, то затихая, то разгораясь с новой силой.
Как-то Джонсон позвал в гости Будду включить макет электрической железной дороги производства ГДР. Это были модели настоящих локомотивов и вагонов, выполненные в масштабе 1:87 с сохранением мельчайших подробностей. А еще были стрелки, семафоры, станции, мосты и туннели, и все это работало, надо было лишь пустить ток.
– Этот масштаб называется «Аш-ноль», – пояснял Джонсон, указывая на коробку, где значилось «Н.0», – ширина колеи 16 миллиметров. Самые прикольные – это паровозы, смотри, у них даже шатуны на колесах крутятся.
Будда смотрел, как зачарованный. Он влюбился в эту железную дорогу буквально с первого взгляда.
– Вот трансформатор, – подсказал Джонсон. – Бери, сам управляй.
Будда повернул ручку реостата – маленький паровозик потащил свои вагоны в горный туннель. У Будды загорелись глаза; Джонсон решил, что именно сейчас может задать свой вопрос. И упавшим голосом слабо промолвил:
– Как ты думаешь, они разведутся?
Будда по-прежнему смотрел на бегающие по рельсам игрушечные составы. А потом выражение безграничного счастья стерлось с его лица.
– Да, – тихо кивнул он. И помрачнел, выглядел виноватым.
Пауза длилась недолго. Тяжесть и печаль тоже неожиданно ушли из взгляда Будды:
– Да, к сожалению. Но это ничего не значит. Каждый из них все равно будет любить тебя.
Джонсон вздохнул.
Будда наконец повернулся к нему:
– Так даже будет лучше для них, – с робкой улыбкой сказал он. – Для всех. Они успокоятся и сохранят больше, чем потеряют. Не грусти.
Джонсон всхлипнул и пожал плечами, проговорив «ладно», словно суровый вердикт был окончательным и бесповоротным. Он почему-то знал, что так оно и есть.
Через девять месяцев его родители развелись.
В тот каникулярный день они слонялись по центру. Сходили в «Ударник», а потом решили навестить парк Горького. Они шли по Крымскому мосту, и Икс уже некоторое время рассказывал, что какой-то пьяный студент МГИМО (уж почему был выбран именно этот ВУЗ, так и осталось на совести Икса) на спор прыгнул отсюда, прямо с середины моста, с самой высокой точки. Икс подошел к парапету, ухватился руками и перевесился через перила.
– Ты что? – Будда побледнел, он даже боялся подойти к краю. – Улетишь сейчас.
Икс оглянулся, и все еще свесившись, посмотрел на Будду:
– А ты че, высоты, что ли, боишься?
– Ну… – замялся тот.