Роман Канушкин – Дети Робинзона Крузо (страница 24)
– Тебе что-нибудь известно об эвфемизмах? – улыбнулся директор.
Юленька помолчала. Затем кивнула.
– Там какая-то безмозглая юная содержанка с обеспеченным пожилым человеком. Так пойдет?
Дмитрий Олегович улыбнулся еще шире: эх, Юленька, бедная ты моя, нет твоей вины в похолодании наших отношений, совсем нет. Просто не до утех сейчас бедному директору. Твой «папик», по правде говоря, тихо сходит с ума. Захочешь ли ты иметь дело с таким «папиком»?
«На хрен ты ей сдался?! – воспользовался секундным замешательством Лже-Дмитрий. – Пожилой, обеспеченный – это да! А сбрендивший – это чего? Если опустить всякие перверсии, то бешеный старик – не самый сексуальный объект, я тебе замечу».
Дмитрий Олегович заставил его замолчать. В день появления длинноногой блондинки он еще мог это делать. Еще, как ему казалось, контролировал ситуацию. И подумал: Юленька – единственное живое существо на этом свете, которому можно открыться. Тем более что она и сама догадается. А может, как и директор, кое-что знает. Вполне возможно, что дела обстоят именно так.
Дмитрий Олегович на мгновение зажмурился: и снова перед его мысленным взором просвистел молот, обрушивающийся на полированный капот роскошного авто. И его собственный крик, разделивший все на «до» и «после», отчаянный вопль, заметавшийся по пустынному ночному салону: «Кто ты такой?!»
Директор открыл глаза, его взор прояснился, и он кивнул с улыбкой:
– Так пойдет.
Но Юленька смотрела строго, покачала головой:
– Вообще-то у нас проблемы.
Оказалось, что длинноногой блондинке действительно выбирали подарок. Только она уже отвергла чудесный малыш-родстер, мечту всех приличных девушек в наступающем летнем сезоне, и вовсе ее не интересовал обновленный и суперпопулярный джип Х-3, как, впрочем, и никакая другая модель.
– Она собирается загрузить свое тельце-вешалку в президентский лимузин, – объявила Юленька.
Дмитрий Олегович нахмурил брови:
– Да-да, именно это, – Юленька вздохнула. – Черный бумер… Она сейчас сидит за рулем и как маньячка твердит, что это
– Эта машина не продается, – отрезал Дмитрий Олегович и почувствовал, какими сухими стали его губы. – В смысле, продана. У нас запись.
Что он делает? Хватается за соломинку?
«Э-эй, приятель, – запротестовал Лже-Дмитрий, – мы так не договаривались! Ты же знаешь – решать не тебе».
Юленька тем временем продолжала:
– Они согласны ждать. Но прежде всего согласны платить. Папик хочет переговорить с директором и с клиентом, купившим именно эту машину. – Слова «директор» и «эта» Юленька произнесла с нажимом. – Предлагает денег, хотя мы и объяснили, что это невозможно. – Девушка помолчала и тихо добавила. – И ведь… Он ведь не продан? Я… я кое-чего не могу понять…
Директор провел языком по сухим губам. Все звуки на миг отдалились. И опять что-то ватное зашевелилось в желудке, и ватная клетка, из которой нет возможности выбраться, обнаружилась у него в голове.
Дмитрий Олегович посмотрел Юленьке в глаза и только сейчас понял, что его секретарь, любовница и единственный верный дружочек, которому давно стоило бы открыться, смертельно напугана. Вот оно как…
«Заткни этой дуре пасть!» – предложил Лже-Дмитрий.
Директор взял себя в руки. Почти в прямом смысле – ногти до боли впились в ладони. Он послал Лже-Дмитрия к черту и решил сегодня же все рассказать Юленьке. А пока Дмитрий Олегович лишь посмотрел на девушку, выдохнул, прикрыв на мгновение глаза, – ему показалось, что он выдохнул ватное черное облако, присутствие которого ощущал внутри, – и устало изрек:
– Что ж… решать, действительно, не нам.
Юленька встряхнула головой, убрала со лба прядь волос:
– Мы продаем им…
– Да, продаем. Пусть платят, – подвел черту директор. Его ногти прорвали холеную кожу, и на ладонях выступили капельки крови, зато Лже-Дмитрий заткнулся. – Пусть платят, если, конечно, готовы.
О да! Они оказались готовы. И благодарностям не было конца. Они получили свою модель седьмой серии. В президентской комплектации, как и хотели.
«Вещь!» – прокомментировал притихший Лже-Дмитрий. Так о чем-то существующем в единственном экземпляре говаривали печальноликие знатоки антикварного рынка. Рынка, не терпящего копий. Длинноногая блондинка уехала из салона прямо на ней, на своей
А вечером впервые прозвучало: «кап-кап-кап».
В тот момент директор находился дома, в огромном, но довольно уютном, со вкусом обставленном кабинете-библиотеке, подлинном антикварном шедевре, которым Дмитрий Олегович очень гордился. Здесь тоже присутствовали вещи. И многие из них, к примеру, напольные малахитовые часы, уровня Эрмитажа. Или Лувра, как предпочитали говорить новые коллекционеры. Директор поморщился, некоторые из этих «новых» собрали весьма достойные коллекции – и обезьяну можно выучить курить, тем более на нефтяные дивидендики-то. Дмитрий Олегович плеснул себе порцию двенадцатилетнего Jameson’а, уселся в роскошное чиппендейловское кресло, собираясь углубиться в изучение антикварных каталогов. Обычно в такие минуты все волнения внешней жизни отступали на задний план; его страсть вкупе с хорошим виски награждали Дмитрия Олеговича разливающимся по телу умиротворением, ровными сердечными ритмами, почти юношеским блеском глаз и хорошим стулом по утрам. Он искал, двигаясь по застывшему времени; он знал, что они – вещи – живые, со своим характером, норовом, чувством юмора и со своей любовью. О, да, вещи умели любить и ненавидеть, выбирая одних и избегая других, тайная сила наделяла их неведомым могуществом, а страсть была холодной, как лед комет, но она опаляла, сжигала слабых и жадных и укрепляла сильных и верных. Это был тайный голос подлинного мироздания, и человеческие судьбы звучали в нем как короткие вздохи надежд, сладостных, но эфемерных побед и почти всегда разочарований. И было истинное ликование, когда на краткий миг тебе открывался этот голос, когда ты искал и находил, теша себя иллюзией, что тебе-то и выпало это редкое, исключительное «почти».
И сейчас, просматривая новый каталог по живописи, Дмитрий Олегович искал. Уже некоторое время, подчиняясь еле уловимому чутью, искал нечто очень важное. Символ, эмблему своего универсума, знак местоположения в этом, оказалось, что неожиданно меняющемся космосе, которые он обязан будет не просто узнать, а правильно прочесть. Потому что тогда…
Дмитрий Олегович не знал, что «тогда».
Честно говоря, его не интересовали ни маринисты вообще, ни Айвазовский в частности. Хотя крупный русский художник весьма котировался на рынке как прекрасное вложение средств, все эти пенные седые вихры волн или лунные дорожки на притихшей морской глади оставляли директора равнодушным. Его связь с морем
была на уровне курортника, предпочитающего мятный вкус ледяного мохито в тени бассейна зову древнего Океаноса. Его не интересовал Айвазовский, но… Почему-то Дмитрий Олегович искал полотно кисти этого художника; он должен… должен
Этого директор тоже не знал. Он бережно перевернул очередную страницу и нахмурил брови. Его сердце застучало чаще: штормовые волны неведомого моря бились о скалы неведомого берега. Очень похоже. Дмитрий Олегович всматривался в глянец изображения и вместо привычного запаха свежей типографской краски улавливал что-то совсем иное, но… Нет, не совсем то. Чего-то не хватает. Похоже, но не то, что он ищет. Вот и сердце уже бьется ровно, и ласковая улыбка появилась на губах: Юленька принимает ванну, плещется и чего-то мурлычет себе под нос. Юленька, душа моя, обожает подолгу торчать в ванной комнате, а ведь, бывало, они закатывались туда вдвоем, да с бутылочкой холодного шампанского…
Дмитрий Олегович поднял голову и настороженно прислушался. Только сейчас до директора дошло, что слух его подводит – эти привычные милые звуки просто не могут существовать в реальности, потому что в ванной комнате, где много темно-зеленого мрамора и красного дерева, которую директор, по контрасту с царившей в ней роскошью, прозвал «помывочной», никого не может быть. Все это действительно очень мило, только дело в том, что Юленьки, увы, давно уже нет в его доме. Их роман увядает. И этот плеск, капающая вода и приглушенный, хоть и весьма живенький голосок, могли лишь померещиться по привычке.
Дмитрий Олегович отложил каталог в сторону: в доме было тихо, совсем тихо. Он находится здесь в полном одиночестве. Только странной показалась Дмитрию Олеговичу эта тишина. Слишком уж густая и вязкая, слишком нарочитая, словно нечто вдруг затаилось в ней и теперь прислушивается.
– Кто здесь? – директор вздрогнул, собственный голос показался ему сухим, треснувшим. Холодная волна поднялась по спине, будто кто-то коснулся ее ледяным металлическим валиком.
Он какое-то время послушал тишину. Костяшками пальцев отбил барабанную дробь по столу, усмехнулся. Все это полная ерунда! Не было никакой капающей воды, оживленных голосов и уж тем более нарочито густой тишины. Вот знакомое «тик-так» маятника напольных часов и звуки ночного города за окнами.