Роман Громов – Осколки Мира. Острова новой жизни (страница 8)

Затем вернулся на крыльцо, к простреленному Лёхиному джипу. Рядом стояла вся забрызганная кровью рыдающая Полинка — это она зажимала раны Алёнки, пока мы вели бой. Эдька стоял у открытой двери, гладил по руке и успокаивал нежными словами бледную как смерть жену. Остальные тоже были рядом, пытаясь помочь чем могли.

Тем временем брат осторожно приподнял Алёну с кожаного сиденья джипа и приставными шагами понёс её к кухне. А на сиденье всё просто плавало в крови.

Я поспешил за ним следом, идя по дорожке из алых капель.

— Клади сразу на стол! — подсказывал я брату. — Нужно все раны обработать! Саныч, найди в аптечке медицинские ножницы! Надо быстро всю снарягу и одежду срезать!

— Лёша, приступай к работе, — сказал я напоследок. — Надо девочку заштопать и кровь остановить.

С этими словами я вышел во двор — не в силах было на это смотреть.

Посидев снаружи, меня немного отпустило, и я принялся изучать Лёхину машину. Окна все целы, а в дверь с левой стороны, где сидела Алёна, влетело шесть пуль. Одна ушла в сиденье — вот видно входное отверстие, из которого торчит поролон. Ещё одна дырка наверху пробила подголовник и вылетела почти в крышу — вон светится выходное отверстие на фоне дворового фонаря. Две пули прошли навылет, окровавленые дыры в спинке сиденья. Больше выходных дыр я не вижу — видимо, остальные две попали в Алёнку и застряли. Тогда дело хреновое.

Надо поглядеть на броник, сколько пуль он словил. Так и сделал. Прокрался на кухню, где потерявшей сознание и прерывисто дышавшей девушке тампонировали раны и накладывали давящие повязки. Схватил брошенный на пол броник, оглядел со всех сторон. Так и есть: мягкая кевларовая боковая панель, рассчитанная в основном на осколки, прошита насквозь, торчит мясо кевларового пакета. Пуля свинцовая, в медной рубашке — вон её кусочки торчат из места попадания. Вторая пуля чиркнула по самому верху, почти под мышкой, и ушла в тело пробив его насквозь. Эх, не повезло Алёне… ещё бы пару секунд — и очередь ударила бы её не в бок броника, а в заднюю бронеплиту. Отделалась бы сломанными рёбрами и парой синяков, а не тремя пулевыми ранениями.

Тем временем Лёха закончил свою работу и отошёл от стола.

— Ну как? — спросил я его с надеждой в голосе. — Жить будет?

— Не знаю, Ромка, — выдохнул друг, снимая с рук окровавленные медицинские перчатки. — Очень уж серьёзные раны. И пули я не нашёл, и достать не смог, кроме одной — та сломала ребро и застряла в мышце. Лопатка раздроблена, сердце, к счастью, не задето, зато лёгкое пробито — может случиться пневмоторакс. Надо вызывать медицинский борт, пусть везут её к хирургам. Нужно срочно операцию делать, а на месте всё, что я мог, уже сделал.

Я вышел из кухни и пошёл к «Ренглеру», сел на водительское место и начал вызывать военных. Мне ответил молодой солдатик, по голосу — совсем ещё ребёнок. Я объяснил ситуацию и попросил побыстрее связаться со мной после того, как он доложит начальству.

Потянулись минуты томительного ожидания. Минут через семь пришёл долгожданный вызов. На том конце говорил уже не парнишка, а местный военный хирург. Он попросил меня рассказать о характере ранений, их количестве и сложности, о том, какие меры мы уже предприняли.

Тут я не выдержал и сорвался окончательно. Стиснув гарнитуру в ладони и вжав клавишу передачи, я выплеснул в эфир всю бурю переполнявших меня чувств:

— Блядь, да какие нахер меры?! Наложили повязки и остановили кровь! У меня тут девушка умирает, мне нужен медицинский борт с хирургами прямо сейчас, а вы мне тут ещё вопросы задаёте, викторину устроили! Давайте скорей!

— Не волнуйтесь так, милейший, — спокойно ответил голос. — Бригада врачей готова выехать к вам через десять минут.

Тут из дома, пошатываясь, вышел брат. Подошёл к машине, сел на соседнее сиденье, обхватил руками голову и прошептал:

— Ромка… прекращай звать врачей. Они не помогут. Её больше нет… умерла, не приходя в сознание.

Я вдавил кнопку передачи и сказал хирургу последние слова:

— Спасибо вам огромное… не надо нам врачей. Она умерла.

Слёзы катились по лицу брата — я раньше никогда не видел его плачущим. Одетый в испачканный багровой кровью камуфляж, Эдька согнулся ещё ниже. Спина его часто вздрагивала, пальцы, сведённые на затылке, были сжаты до белизны в суставах.

— Братка, — обнял я его. — Не знаю, что сказать… Да словами тут и не поможешь. Мы все любили Алёнку, и теперь в наших сердцах умерла частица, её олицетворяющая. Я понимаю твоё горе, отлично понимаю — впрочем, как и все здесь. Но сейчас нам нельзя раскисать и терять время. Но я тебе обещаю: сегодня все те мрази, кто отнял у тебя супругу, — вернее, те, кто замыслил и подготовил эту засаду, — получат заслуженную кару. Причём ты ведь сам сможешь сегодня ночью их покарать. А пока у нас осталось одно незаконченное дело. И тебе необходимо его закончить, несмотря на весь ужас и абсурдность ситуации. Иначе никак. Пусть твоя пуля станет для жены последним прости…

— Я наверное не смогу, — выпрямился Эдька, вытирая рукавом слёзы.

— Раз так, то давай я сделаю это за тебя, брат. Пусть моё прощание с Алёной прозвучит для неё последним выстрелом в её жизни и смерти.

— Нет, — встрепенулся Эдик. — Я должен сделать всё сам. Я уверен, она этого бы хотела. Чёрт! — выдохнул он через секунду, и на глаза его навернулись новые слёзы. — Ты даже не знаешь, какая злая гримаса у нашей судьбы! У меня с женой в последнее время не ладилось, отношения выгорели. В общем, оно и понятно — жизнь в таких условиях не подходит для женщины, особенно с детьми. Поэтому она хотела забрать детей и переехать с ними в посёлок при военной части. Мы даже сегодня смогли сходить и договориться о приёме их троих в состав жителей посёлка. Ей и детям уже квартиру выделили…

— Как хорошо, — снова зарыдал брат, закрыв глаза рукой, — что уже ночь и девочки спят… что им не пришлось этого всего увидеть. Даже не знаю, что я буду им завтра говорить… Это всё несправедливо и очень жестоко…

Выслушав весь этот монолог, который рвал мне душу не меньше, чем брату, я огромным усилием воли не позволил себе пустить те единственные, предательские слёзы, которые уже начали затуманивать взор.

— Это чудовищно, — выдохнул я сокрушённо, пытаясь отогнать картину подобного повторения с моими близкими и подавляя в себе любую возможность дать слабину. — Но, к сожалению, у нас очень мало времени. Нужно идти, братишка.

Сжав яйца в кулак, я открыл дверь и вылез из джипа. Брату не оставалось ничего другого — он тоже открыл дверь, жадно хватая ртом влажный ночной воздух, пытаясь успокоиться.

Я обошёл машину, подхватил Эдика под руку, и мы пошли к дому.

На кухне сама собой организовалась целая поминальная процессия. Алёна, будто живая, умытая и плотно замотанная в пару одеял, лежала на столе, а вокруг столпились все взрослые домочадцы, стараясь успеть проститься с ней, пока не началось страшное оживление. Все женщины плакали, а мужчины стояли с хмурыми лицами, грустно смотрели на покойницу и терли красные глаза. К счастью, они всё уже понимали.

Алёну похоронили за баней, в живописном месте на краю леса, успев до начала любых метаморфоз произвести контрольный выстрел. После него дали салют из автоматов над телом одиночными, а потом вшестером почти час копали могилу и засыпали её, погребая под кубометрами земли ставшего всем нам родным человека.

Эдька, выполнив свой последний долг перед женой, ушёл на чердачную вышку. Я на всякий случай решил пока приставить к нему Диму — мало ли чего при таком горе он может учудить, тут и до суицида недалеко.

Время неумолимо неслось вперёд, а на кухне повисло тягостное молчание. После поминок — для этого Саныч налил каждому в стакан по сто грамм водки — только алкоголем можно было хоть немного успокоить нервы. Все занимались делами: женщины и девочки, рыдая, мыли полы и мебель от кровавых подтёков, чтобы утром дети брата не увидели весь этот ужас и не узнали о смерти своей мамы. Официальной версией выбрали ту, что Алёна осталась работать в части, и если у неё получится, через несколько месяцев она вернётся.

Пацаны же под моим предводительством, тщательно отмыв сиденье Лёхиного внедорожника, временно загнали его поглубже в сеновал, чтобы не возникало лишних вопросов. Я ещё успел осмотреть свою машину: крыша вся как решето, но Саныч обещал как можно скорее заварить все дыры. «Только где бы найти такого сварщика, который сможет заварить Марианскую впадину в наших душах и в сердце брата после всего им пережитого?» — пришла мне на ум упрямая мысль, отзываясь в подсознании.

К счастью, в моём «Патруле» даже ни одно стекло не разбито, только на заднем появилась пара трещин. Их нанесли рвавшие обшивку пули, которые почти всегда несут за собой вторичные осколки, а те, врезаясь в стекло, оставляют подобные отметины.

После необходимых действий по скрытию следов разыгравшейся трагедии большинство домочадцев отправились спать, кроме заступивших на вышки и нашей четвёрки проводников. Лёха занялся сменой прицела на своей бесшумной винтовке — сейчас он собирался установить сюда «ночник», так как многие оптические прицелы конфликтовали с нашими ПНВ. Он решил оставить автомат дома, а в качестве второй линии взял себе на сегодня MP5 с глушителем. Он даже отцепил от пояса кобуру с новообретённой «Береттой», посчитав пистолет в войсковой операции лишним. Я же решил по сложившейся традиции не изменять своему отлично работающему «Еотеку». Эдик, немного успокоившись, тоже готовился к ночному бою, чистил свой автомат. Глаза его горели огнём праведного гнева, в страстной жажде мщения.