Роман Горбунов – Переплетения (страница 11)

021

Я вспоминаю с радостью то время, когда времени было бесконечно много. Я мог днями валяться на солнце, наслаждаясь его лучами и легким ветром. Потом мое время стали занимать повседневные дела, которые я делал неохотно и не спеша, поскольку долго не мог выйти из своего безмятежного состояния и войти в новое – рабочее. Затем меня стали упрекать: почему я не начинаю дел, и я стал их начинать. Потом стали осуждать: почему я не заканчиваю свои дела, и я из последних сил стал их завершать. И это у них тогда называлось взрослостью и ответственностью. Я стал быстро учиться играть по их правилам, и очень скоро меня было уже не остановить: я бесконечно начинал и заканчивал новые дела, не замечая мнения людей и их сопротивление. У меня не было даже свободной минуты, чтобы остановиться и подумать: а куда я бегу вообще? Я стал презирать тех, кто мне препятствовал, или оставался в безмятежном состоянии, в котором сам раньше был. Я просто бежал вперед, задыхаясь и спотыкаясь. И вот только сейчас, уже на старости лет, когда все меня покинули, я оглянулся и посмотрел на себя со стороны. Внутренней. И ужаснулся. Ноги мои до сих пор ноют от бесконечного бега, руки трясутся от постоянного висения над пропастью, язык иссох от бессмысленных разговоров и обещаний что-то исполнить. И вроде бы вот сейчас, снова вернулось то беззаботное время, когда его было бесконечно много, но я уже не могу им наслаждаться, ведь я накопил слишком много суеты в теле. Меня больше не радуют: ни солнце, ни ветерок. Все это теперь для меня пустое, меня никак не отпускает прошлое. Бессмысленное и бестолковое прошлое. Мышцы ноют и ломит кости от бесконечного количества выполненных и неисполненных дел. И к чему была вся эта спешка, ведь половины тех дел, можно было и не делать, и ничего бы не изменилось. А теперь я не могу лежать без дела, хоть дел у меня уже и не осталось. Но самое главное, что взвинченный до предела своих возможностей, я теперь такой никому уже не нужен. Жаль. Я помню себя ребёнком, который впервые услышал слово «должен»; юношей, который впервые произнёс «возьму»; стариком, который впервые осознал «поздно». Все эти «я» смотрят на меня как на пустое место. Я поднимаю руку. Кажется, что если тянуться достаточно долго, то можно дотянуться до самого себя – до того момента, когда я ещё не был «я». Но рука дрожит, а воздух всё такой же тяжелый. Я думал, что счастье – это когда у тебя всё есть. А теперь я понимаю, что счастье – это когда тебе ничего не надо. Приходит время и понимаешь, что главнее не найти что-то, а не потерять то, что было дано бесплатно. Чем больше мне приходилось искать счастья, тем больше я натыкался на боль. Почему так – не понятно: чем больше хочешь, тем меньше получаешь. Или получаешь в три раза меньше, чем при этом теряешь, и думаешь, что выиграл. Хотя скорее тешишь себя так, успокаивая, что хоть что-то получил, а не только все потерял. Чем сильнее концентрируешься, тем меньше видишь. Чем больше ищешь, тем меньше находишь. Все, что у меня есть, пришло ко мне спонтанно и случайно. И как только я освобождаюсь от желаний – они начинают исполняться. Но не понятно, что страшнее: пустота в руках или пустота в душе. И то и другое разлагает. И оставляет внутри слабость. Будто наелся песка, который сам же поднял, когда бегал по кругу. И этих забегов может быть сколько угодно, ведь чертишь их не ты, а те, кто стоят за твоей спиной и смеются. Все, что я вижу всю свою жизнь, так это то, как люди либо насмехаются друг над другом, либо запугивают друг друга. Только вот зачем, до сих пор не могу понять. Что я понял совершенно четко, так это то, что все люди чувствуют наш страх, и поэтому наши собственные сомнения дают им повод давить на нас без боязни отпора. Ведь если человек боится, то значит, он чувствует свою вину или слабость, и уже не будет сопротивляться. Тот, кто паникует, проигрывает дважды, сначала себе, а потом другим. Но что делать таким как я, которые везде и во всем чувствуют свою вину, даже за то, что еще не сделали. Даже подозрение в том, что я мог соврать или обмануть кого-то, заставляет мой голос дрожать. Мне обидны даже чужие мысли об этом. Для меня всегда было самое приятное – наблюдать за тем, как люди меняются с годами. Ну как меняются, скорее видеть, как с них слетает вся эта надуманная спесь и чувство надменного превосходства. Когда они осознают, что сами не лучше других. Те же кто о чем-то жалеют на словах, на самом деле ни о чем не жалеют, – внутри они остаются такими же каменными. В старости меня успокаивает только искренность, только в ней я теперь вижу истинное проявления души счастья. Искренность освобождает внутреннее напряжение и дарит покой. Она с невероятной скоростью возвращает мои чувства в детство, когда я еще не умел ни врать, ни притворяться. И это было прекрасно. Если бы я мог вернуться назад в прошлое, то я бы не стал больше брать. Я бы стал тише. Меньше. Ближе. Я бы не строил башни, а сидел бы на земле. И смотрел, бы как растёт трава. И, может быть, тогда я бы понял: что смысл не в том, чтобы дойти до вершины. А в том, чтобы заметить, как солнце касается твоего лица, когда ты идешь. И все. Больше ничего и не надо было. Меня обвиняют в том, что я перестал любить, но это не так, я просто разучился это выражать словами. Я все чувствую, но не могу воплотить в той форме, которую от меня требуют. И всё же в этом вакууме, в этой абсолютной пустоте, куда не возвращается даже эхо, я что-то чувствую. Это не надежда – надежда слишком человечна. Это не страх – страх требует объекта. Это трещина. Маленькая, почти невесомая. Я вспоминаю, как в пятнадцать лет впервые поцеловал девочку и почувствовал, что сердце может быть теснее грудной клетки, а вселенная – внутри другого человека. Как потом плакал в подъезде, потому что понял: любовь – это не вечное обладание, а временное разрешение быть уязвимым. И так продолжалось всю мою оставшуюся жизнь: я открывался – в меня плевали, закрывался, потом снова открывался – и снова плевали. Пока не закрылся настолько, что разучился проявлять свои чувства к людям.

022

Однажды лежа ночью с открытыми глазами, я решался: встать и пойти что-нибудь сделать, или полежать еще. Так я несколько раз обманывал свой организм, пока не понял, что от этого он восстанавливается. То есть инициируя мысль – что вот-вот сделаю движение, запускаю все внутренние процессы для этого, но движение в итоге не осуществляю. И раз за разом мне от этого становилось все легче и легче. Затем я придумал, еще больше запутывать свое сознание: я решил выбирать из двух-трех вариантов какое из движений осуществить. Что в итоге меня привело к интересной догадке: а ведь все больные люди не имеют в себе альтернативы, ни в движениях, ни в словах, ни в мыслях, – они двигаются по первому импульсу, говорят, что первое приходит на язык, и мыслят – так же, – импульсивно. Исходя из этого, я решил везде и во всем всегда искать альтернативу. Я заметил, что память возвращается к нам по мере того, как мы теряем надежду на будущее. Вчера я так четко почувствовал запах застоявшейся воды, в которой меня купали в возрасте 3-4 лет, что задрожал и онемел. И чем старше я становлюсь, тем лучше и четче вспоминаю такие ощущения детства, которые невозможно вспомнить было еще лет двадцать-тридцать назад. Я уверен, что это игра сознания и бессознания в человеке. Ведь все знают, что когда человек умирает, перед ним проносится вся его жизнь, но не картинки, а вот эти едва различимые ощущения прикосновения одежды к телу, запахи земли и ветра, и прикосновения к дереву. Больше всего обожаю, когда появляется ощущение замедления времени, ну когда кажется, что что-то скоро упадет, но оно очень долго не падает. Это ощущение у меня схоже с наслаждением красотой почему-то. Вот. Еще стыдно за то, что я так часто изменял своим мечтам. Однажды решив чего-то достичь, я потом множество раз отказывался от этого, предполагая, что это слишком сложно, или это не для меня. Как же я ошибался! Если бы хоть сотую, да что там тысячную долю своих начинаний мне удалось бы выполнить, то я бы сейчас был бы другим человеком. То я был бы сейчас счастлив. А сколько раз я отворачивался, видя влюбленный взгляд. Ах. С каждым новым годом мысли о наших болезнях и недомоганиях все больше и больше вытесняют мысли о том, чего бы на самом деле мы хотели. Большинство из нас не проигрывают в пути, а просто сами сходят с него от накопленной усталости и напряжения. Невозможно всю жизнь быть наполненным тем, чего ты хочешь, и не изменять своим желаниям. Рано или поздно наши желания начинают работать против нас, а точнее желания тела начинают уничтожать желания души. Раньше я хотел стать властителем мира, а теперь, чтобы все оставили меня в покое. Вместо бестолковой беседы с выжившим из ума соседом, я предпочту хорошую книгу, и желательно из глубокой древности. Мне нравиться не просто читать, но и представлять то время, в которых это происходило. Так я пытаюсь быть наполненным тем, что уже когда-то вселяло в людей жизнь и энергию, ведь тогда книги были единственными побудителями к действиям. Все люди разные, и я не рекомендую брать пример с кого-то, кто просто нам нравится, так как таким образом можно очень быстро загнать себя в такое состояние, из которого самостоятельно уже нельзя будет выбраться. Подражания должны быть неосознанными, когда тело и душа берут только то, что им подходит по размеру, как одежду, а не то, что им нравится, напяливая через силу. Поэтому нужно просто больше наблюдать за разными людьми, и с каждого по ниточки, по капельке, брать что-то, даже не замечая и не понимая этого. Лично я для этого всегда использовал чтение, ведь такого количества гениальных мыслей и невероятных моделей поведения в реальной жизни не встретишь. Наверное, если бы на улице можно было встретить Паскаля или Ламетри, и спокойно разговориться с ними на самые серьезные темы, то наверное, я бы тогда не открыл ни одной книги. Я часто слышу возражение близких: «А зачем сегодня читать книги, когда столько интересного кино снимают?». Вопрос банальный, но ответ неочевидный: «Потому что, если вы не будете читать книг, то неизбежно будете подражать героям фильмов, а не романов!». А это принципиальное отличие. Фильмы развлекают, но не учат и не воспитывают, их задача веселить пороками. Каждое новое поколение проходило все стадии блуждания, смятения и уныния, прежде чем оборачивалось назад, и находило в старых книгах то, чего еще не было создано в настоящем. Мне тоже нравится представлять свою жизнь, как маленькую историю человечества, со своими эпохами возраста. Да, так вероятно оно и было, от самого первобытного неуклюжего человека, я прошел путь в глубокие дали космоса. И не понятно, что теперь мне осталось: сделать еще один шаг, и этим шагом – будет шаг назад, в старые книги. Что может быть прекраснее, чем понять их и прочувствовать все, что раньше чувствовали. Только подумать, сколько лет прошло с тех далеких времен, а страхи и надежды остались всё такими же прежними. Ах, как бы мне хотелось попасть туда, поговорить с Сенекой, Тертуллианом, Аврелием. Я уже плачу, представляя, как увижу этих гениев, видевших все так широко, что их мысли опередили время на множество веков вперед. Когда-нибудь кто-нибудь скажет: «вот и в двадцатом веке жил какой-то ненормальный, как же его звали, да и не важно». Я бы все отдал, за разговор с кем-нибудь из гениев, хотя бы на пару минут. Помню, как я впервые увидев памятник Достоевскому, пытался прикоснуться к нему, и почувствовать тепло его мысли, гладя камень, из которого был выточен его образ. Все на этом свете бренно, кроме мыслей, которые слишком легко копируются, и надолго врезаются в память. Те самые мысли, которые заставляют наше сердце биться чаще, а наши ноги и руки сжиматься сильнее. Вот за этими редкими мыслями и чувствами во все времена истории охотились самые талантливые люди. За тем, что способно вселить в них огонь, жизнь и надежду. Только об этом и ради этого были написаны тысячи книг. И те, кто никогда не читали их, никогда не поймут и не откроют в себе источник бесконечных сил и энергии. Но самые сильные эмоции – это не те, что пробуждают в нас желание жить, а те – ради которых хочется умереть.