Роман Голованов – Батюшка Ипполит (страница 20)
«Ну можно хоть до престола побуду?» Он засмеялся, заулыбался, говорит: «Хорошо». Я остался до престола, и он эту тему не поднимал. Потом даже подарил мне молитвослов, потом четки. Еще подрясника у меня не было. А потом уже мне подрясник выдали, это где-то зимой в том же году.
Уже зима была, я в подряснике, у меня такая борода огромная. И вдруг он мне опять говорит: «Ну что, ладно, езжай домой». А я уже участвую полностью в жизни монастыря, уже на мне послушания, хотя я еще и в скиту жил, но и в монастыре что-то на хоздворе. Я весь киплю… Во второй раз проверял, наверно, мое собственное желание.
Вот тогда мне еще хуже стало, тогда я в ступор впал. Когда прожил там пару-тройку месяцев, это одно, а тут уже больше, чем полгода… Он сначала говорит мне: «А то все за тебя волнуются, переживают». И кое-кто из братии говорил: доучись, да зачем тебе это нужно — быть священником мирским, тебе нужно монашество, — и так далее, переживали за меня, волновались. Вот такой я был «сын полка» в монастыре. Когда я пришел, все были старше меня гораздо, и все так переживали посвоему.
Я тогда правда реально заплакал, слеза потекла, и говорю: «А что я Вам плохого сделал?» — единственное то, что я мог сказать. У меня во рту пересохло. И он заулыбался, меня прям так обнял, и пошли мы с ним в келью. Больше ничего не сказал. Он меня в келье накормил и больше этот вопрос никогда не поднимал.
Когда я был уже духовно готов, случился мой постриг. Это тоже было на Покров, отца Ювеналия, тогда еще Николая, Владыка благословил постричь и рукоположить. А я из скита в очередной раз приезжаю, на следующий день 15 октября. Владыка уже уехал, а батюшка мне говорит: «Ну что, ты собираешься постригаться?» — неожиданно. Я не считал себя достойным, а батюшка это видел. Я говорю:
«Ну, как благословите» — «Ну, давай иди на склад, там Николай выбирает», — и я пошел на склад за одеянием для пострига, а мне там ничего не подходит. Тогда батюшка взял с собой меня, дал свой клобук, свою рясу.
В этот период были перемены какие-то в монастыре, Владыка был у нас дня три. И вдруг батюшка зовет, и мы заходим с отцом Иулианом покойным к Владыке. И нас постригли. Я выхожу в клобуке, в рясе, братия смотрит в окно, никто даже не узнал меня в этот момент, и не знал, что это произошло.
Поэтому нельзя обобщать, что батюшка всем велел постригаться.
К сожалению, у нас есть случаи, мы все знаем, в современном монашестве, что многие создают семьи, уходят из монастыря. Каждый в частном своем порядке для себя может и делает какие-то выводы и факты. Поэтому я считаю, что это было сказано не всем.
Мы же многие вещи читаем в Евангелии, которые написаны аллегорически, точно также и батюшка мог по-разному говорить, и надо знать его многогранность и понимать, что он имел в виду в частном конкретном порядке.
Когда меня спрашивают, как относился я к батюшке и он ко мне, то в первую очередь, конечно, вспоминается его любовь в отношении ко всем. Как бы это ни банально, это то, что в жизни редко встретишь. Здесь мы увидели любовь в полной степени, и поэтому мы об этом говорим и повторяемся, наверное, часто. Но пока этого не почувствуешь, это не поймешь.
Я всегда говорил, что я самый счастливый человек, потому что у меня два отца: один родил, другой воспитал. В свои двадцать лет, придя в монастырь, я в целом был уже сформирован, но духовно воспитывался благодаря батюшке. «Отец» в полном смысле — так могу по отношению к себе назвать батюшку Ипполита. Это и забота, и пример, и поступки. Можно говорить о его достоинствах, о других качествах. Я же в это слово вложил все.
Если говорить о том, как батюшка воспитывал, то, конечно, в первую очередь — своим примером. Он был тем образом монашества, который впитал в себя все пройденные в жизни школы: Глинскую пустынь, ПсковоПечерский монастырь, Афон. Батюшка воспитывал и своим примером отношения к людям и Богу.
Примечательно, что в частных беседах он ненавязчиво делал какие-то замечания, которые не были осуждающими, но направляющими. И если ты хотел услышать, то слышал.
Как-то идем по монастырю в трапезную после службы в храме. А у нас всегда в монастыре бегают, играют дети приезжающих людей. И такой добродушный, любвеобильный батюшка вдруг строго поворачивается:
«Где дети, там нет монастыря». Ты думаешь, отчего это он так?
Но с возрастом приходит понимание, что когда мир приходит в монастырь, то это отчасти соблазн.
Были и другие моменты, которые казались спорными. И были вот такие неоднозначные, с мудростью, пусть и полушутливо сказанные фразы. Если не пропускать это сквозь уши, то в тебе это останется, и это тоже можно назвать воспитанием.
Я считаю, что благодаря этим фразам во мне закалялось решение стать монахом. Мудростью, простотой, примером батюшки. Хотя и не было каких-то глобальных наставлений. Вот как-то сидим с ним, разговариваем вечером, я уже был благочинным — и вдруг он спрашивает: «Служба идет?» Спрашивает, хотя столько лет монастырю, и каждый день служба. Я говорю: «Ну, конечно, каждый день, на протяжении многих лет уже». А он: «Ну, читаем каждый день, и то хорошо». Такие незначительные фразы имеют большое значение в конкретный момент для конкретного человека.
К сожалению, были моменты, когда батюшка даже гневался. Редко, очень редко, но за семь лет с ним рядом, было и такое. Потому что он все слагал в свое сердце. Он все терпел: наши выходки, похождения, сложное отношение к себе, к монастырю и полиции, и администрации, и тех людей, которым он давал шанс.
Ощущение близости Бога
Впервые я увидел батюшку Ипполита в 1997 году, в июле. Я приехал в Рыльск по рекомендации прихожан и клира Покровского храма. После моего крещения я проходил на приходе такую «жизненную» катехизацию, и мне посоветовали к нему съездить. Я тогда впервые услышал слова «прозорливый старец» и решил поехать. Тем более, у меня были какие-то проблемы свои личные, а мне сказали, что я могу с его помощью их разрешать. И я поехал.
Приехал в начале июля, расположился там, а на следующий день на службе я к нему подошел. Это и была первая встреча. Дальше я с ним регулярно виделся, месяц там пробыл, потом вернулся в Осетию. Как раз был день рождения у меня, я приехал в конце августа домой. Потом прошло какое-то время, устроился на работу, работал. Но через год все-таки опять туда поехал в Рыльск, уже с желанием там остаться возле старца.
Почему захотел остаться возле батюшки?
Я его когда первый раз увидел, я с ним поговорил: «Так и так, — говорю, — отец Ипполит, вот я такой-сякой, я приехал к Вам, у меня такие-то есть проблемы». Он сказал: «Ну молодец, хорошо, Богу помолимся». А уже утром я его перехватил по дороге в храм, это был второй раз. Опять немножко побеседовал, и на следующее утро он мне уже говорит: «А вот знаешь, отец, мы из тебя будем делать монаха».
Интересно, что на эти слова противления у меня не возникло. Потому что еще в первые два-три дня мне рассказали о монастырях, о монашестве, и у меня это какой-то интерес вызвало. Даже кто-то мне сказал из соседей по келье: вот ты точно монахом будешь!
«Ну, батюшка, Вам виднее», — говорю. — «Ну, оставайся пока у нас».
Я месяц там пожил, подходил к нему регулярно, и вот потихоньку-потихоньку он меня начал к этой мысли подготавливать. Я говорю: «Ну, батюшка, монахом — пока не знаю, но священником я, наверное, хотел бы быть». «Ну хорошо, — говорит. — Вот у нас есть семинария, если хочешь, мы тебя туда отправим». Вот и вся реакция.
Уже при первом нашем разговоре я почувствовал такое явное действие благодати. Он сказал: «Ну, Богу помолимся», — и было такое чувство, что сейчас он куда-то зайдет, там за ширмочку, и с Богом непосредственно поговорит, и будет мне счастье. Вот такую близость к Богу человека я никогда не чувствовал. Я даже не знал, что так может быть. Потому что в этот момент его доброта была такая, что я даже от родных и близких одной тысячной части такой доброты не видал. Вот это самое благодатное чувство.
Этот человек — сразу видно, что как будто с ним Господь прям рядом, ощущение этой близости Бога.
Начало моей монашеской жизни было очень простым. Я приехал, сказали: оставайся, будешь ходить в храм, молиться, петь научишься, будешь нести какие-то послушания трудовые. Так и прожил полтора года. Очень быстро, буквально за несколько месяцев уже — наверное, по батюшкиной молитве, по благодати, — легко устав выучил, песнопения освоил, стало получаться петь на клиросе, через какое-то время уже мог провести службу один. Все это произошло быстро.
Ходил на послушания, какие давали. В один момент перешел на послушание просфорника, и так до самого отъезда, полтора года, пока мы не уехали в Осетию. Потом мы вернулись в Беслан основывать монастырь, конечно, с благословения батюшки, хотя я не хотел разлучаться со старцем.
Первым о том, что батюшка Ипполит благословил в Осетии монастырь, мне сказал Григорий Пенкнович, и спросил: «А ты хотел бы туда, если что?» Я говорю: «Как Бог даст». После того, как я пожил на Афоне, узнал греческую традицию, у меня сложилось понимание, что отец Ипполит — уникальный старец. В нем — уникальный синтез афонского и русского старчества. То есть отец Ипполит стал афонским старцем, но при этом и русским остался. Такого сочетания больше, может быть, не существует.