Роман Глушков – Головы на копьях (страница 28)

– Да пропади оно пропадом, твое одеяло вместе со вшами и репьями! – вскипел я. – Не желаешь меня брать – не бери! Только я все равно отправлюсь следом за тобой! И поползу к наемникам в лагерь, неважно, нравится тебе это или нет. Мы еще посмотрим, кто из нас раньше доберется до кригарийца.

За минувшие дни я не впервые огрызался на Ойлу – пользовался тем, что сегодня она не пряталась за спинами гогочущих приятелей. Но в прошлые разы я выказывал гонор по пустякам, и это ее больше смешило, чем злило. Сейчас же, когда мы с нею обсуждали столь важный вопрос, моя строптивость не вызвала у нее улыбку.

– Не поняла? – нахмурилась Ринар. И, натянув поводья, развернула Мерзавку, верхом на которой ехала впереди меня. – То есть предлагаешь мне тебя связать и заткнуть тебе рот кляпом, так, что ли?

– Связать? Ну-ну, попробуй! Авось и впрямь получится! – отозвался я. После чего поставил тележку Баррелия на стойки, отпустил оглобли и сжал кулаки.

Момент, когда Ойла заставит мое терпение лопнуть, должен был рано или поздно наступить. Так почему бы этому не случиться сейчас! Чем сегодняшний день хуже завтрашнего или послезавтрашнего?

– Ха! – Она уперла руки в боки. – Вот как, значит, ты заговорил! Осмелел, да? Решил, что раз убил криджа, то и со мной справишься? Забыл, что если бы не лошадь, ты бы эту тварь никогда не одолел! Или ты надеешься, что лошадь опять тебе поможет? Что ж, ладно, иди попроси Мерзавку, пусть она за тебя заступится! Только хорошо попроси! Потому что если она откажется, я намну тебе бока вон той палкой. Да так, как тебя не лупили даже в пажеской школе, где ты, говоришь, когда-то учился.

И она указала на валяющийся у дороги кривой сук длиной в два локтя, что отломился от ближайшего дерева.

– Руки коротки, – ответил я. Мне тоже хотелось наговорить ей немало всяких гадостей, но я сдержался. И вовсе не из вежливости. Просто опять вспомнился Баррелий, который не разменивался перед боем на брань и проклятия.

Я не хотел драться с Ринар, но чувствовал, что на сей раз нашла коса на камень. И что уступив ей в этом споре, я обреку себя на еще больший позор. От которого мне будет гораздо труднее отмыться.

– Вот придурок! – Ойла презрительно сплюнула и, не сказав больше ни слова, спешилась. А затем подобрала палку, отломала от нее мелкие ветки – дабы та лишилась колючек, – и, залихватски покрутив ее в руке, направилась ко мне.

Насупившись, я ждал, когда она приблизится. Конечно же, она не блефовала. И намеревалась отдубасить меня – без злобы, исключительно в назидательных целях. Затем чтобы впредь мне было неповадно ей перечить.

Удастся ли Ринар это? Вполне вероятно. Правда, я еще не видел, чтобы она с кем-то дралась. Но поскольку отец научил ее метко стрелять, то и постоять за себя тоже, небось, научил. По крайней мере, в драке со сверстниками.

Все, что Ойла думала обо мне, было написано у нее на лице. Наемники так часто шпыняли меня у нее на глазах, а я лишь молча проглатывал обиды, что она волей-неволей стала видеть во мне безобидного мальчика для битья. Который хоть сегодня и взбрыкивал, но лишь из-за того, что давно не получал подзатыльник. Вот Ринар и собиралась это исправить, раз уж угрозы на меня не подействовали.

Ну что ж, удачи тебе, крошка! Потому что сейчас она понадобится тебе больше, чем мне.

Это в стрельбе из лука мне было с Ойлой не тягаться. Возможно, что в драке на кулаках тоже – я провел детство во дворце, где кулачный бой – развлечение черни, – был не в почете. Но нападать на меня с палкой после того, как ван Бьер с помощью такой же палки учил меня терпеть боль, оставив на мне уйму синяков и шишек, было смешно. Тем более девчонке.

Натасканный на кригарийских ударах – тренировочных, но все равно быстрых и сильных, – я метнулся вперед и перехватил ойлину палку, едва та ею замахнулась. Полагая, что я струшу, девчонка не ожидала от меня такой прыти. И, вцепившись в свое оружие обеими руками, попыталась то у меня отобрать.

Однако я его и не удерживал. В момент, когда Ринар дернула палку, я выпустил ее из рук. И одновременно подцепил своей ногой лодыжку Ойлы.

Этого хватило, чтобы вложившая в свой рывок все силы Ринар споткнулась и растянулась на земле. И не только растянулась, но еще и треснула своей же палкой себе по лбу.

Ставить подножки меня также научил Баррелий. Это был несложный, но полезный прием для мальчишки, не умеющего драться стоя. «Боишься, что собьют с ног – сам вали с ног противника и бей его лежачего!» – говаривал монах, показывая мне, как надо делать простенькую подножку. И хоть до сей поры я не применял ее в бою, с Ойлой это сработало. Особенно, когда она оказалась не готова к отпору.

Само собой, я не мог дать ей сразу же подняться, ибо она снова напала бы на меня. Поэтому, едва Ринар очутилась на земле, я набросился на нее. И наконец-то взял реванш за все насмешки, что от нее натерпелся.

Отобрав у нее палку, я отшвырнул ту подальше. А отбрыкивающуюся противницу перевернул на живот и, заломив ей руки за спину, уселся на нее верхом.

Вид у меня при этом был, наверное, весьма самодовольный, хотя особой радости от победы я не испытывал. Скорее, наоборот, мне стало не по себе, когда я подумал, что теперь мы с Ойлой разругаемся вдрызг и она меня бросит.

И все же отпускать ее, когда она была готова сожрать меня живьем, являлось неразумно, не сказать опасно.

– Ах ты!.. Ах ты!.. Ах ты!.. – Задыхаясь от гнева и унижения Ринар не могла найти для меня подходящее оскорбление. – Да как ты!.. Да я же тебя!.. А ну живо отпусти меня, слышишь, выродок? Живо, я сказала!

– Это еще зачем? – Я еще крепче стиснул запястья ее заломленных рук.

– Затем, что я тебе башку оторву, если сейчас же с меня не слезешь!

– А если слезу, что ты сделаешь?

Вопрос был простой, но он поставил Ойлу в тупик. Ей жуть как не хотелось давать обещание меня не трогать. И она, засопев, вновь задергалась, пытаясь освободиться.

Пришлось усилить захват, пока она не застонала от боли и не угомонилась.

– Ну все! Теперь тебе точно конец! Можешь не сомневаться! – прошипела Ойла. Сидя у нее на спине, я мог видеть лишь ее затылок. Но судя по тому, как раскраснелась шея Ринар, лицо у нее приобрело столь же пунцовый оттенок. Да и взгляд, небось, был такой, с которым я побоялся бы встречаться.

– Эй! Ты первая на меня напала, – возмутился я. – С чего ты взяла, что я позволю колотить себя палкой? Да еще почем зря! Ты за кого меня приняла? За осла или собачонку, что ли?

– Ты сам напрашивался! – возмутилась в ответ пленница. – Зачем ерепенишься и мелешь всякую ерунду? Жить надоело, что ли?

– Кто бы говорил! Это ты ерепенишься, мешая мне помочь тебе спасать Баррелия.

– Но это ради твоего же блага, дурень! – натужно засмеялась Ойла. – Нашел, куда соваться! Из Мерзавки помощник и то получится лучше, чем из тебя!

– Не Мерзавка отобрала у тебя палку, а я, – уточнил я. – И могу вдобавок надавать тебе тумаков. Тех, которые ты мне обещала, ага. Да только, как я сказал – руки у тебя слишком коротки!

– Ты дрался нечестно! – выкрикнула она в свое оправдание. – Я споткнулась, а ты этим воспользовался! Дай мне подняться, и я тебе покажу, какие у меня руки! До твоей мерзкой рожи они точно дотянутся! Будешь ползать передо мной на коленях и скулить, чтобы я тебя пощадила… Ай-ай-ай, что делаешь-то, урод! Больно же!

Желая напомнить Ринар, что она не в том положении, чтобы мне угрожать, я снова усилил свой болевой захват. Намек получился доходчивый, и поток ругательств в мой адрес тут же иссяк.

– Или мы идем спасать Баррелия вместе, или я выверну тебе руки и пойду туда один, – выдвинул я окончательный ультиматум. – А когда вернусь – один или с Баррелием, неважно, – тогда и вправлю их обратно. Хочешь поспорить, что у меня не хватит на это духу? Ладно, давай поспорим. Только имей в виду, что в «Вентуме» я не раз помогал ван Бьеру, когда он работал в госпитале. И там я научился не только вправлять суставы, но и выворачивать их. Причем так, что ни один лекарь в мире их тебе уже не вправит.

Последнее мое признание являлось беззастенчивой ложью. Но я был готов соврать о чем угодно, лишь бы поскорее выйти из дурацкого положения, в котором мы с Ринар очутились. И выйти победителем, а не позорным соглашателем с девчонкой, посмевшей кидаться на меня с палкой.

Ойла ответила не сразу. Посопев немного, она обдумала мое предложение. Но поскольку все складывалось не в ее пользу, решила-таки его принять. Разумеется, с оговорками.

– Гном с тобою, Шон, – вновь заговорила она спустя какое-то время. – В самом деле, чей кригариец больший друг: твой или мой? И когда в конце концов ты все испортишь – а ты испортишь, уж поверь, – пеняй на себя. И еще запомни: если вдруг запахнет жареным, на меня не рассчитывай. Как только в лагере наемников разразится переполох, я и ты больше не вместе. Сумеешь удрать в одиночку – хорошо, не сумеешь – твоя беда. Бог свидетель, я честно пыталась вернуть тебе и ван Бьеру долг. Но раз ты суешь мне палки в колеса, я сочту долг уплаченным сразу, как только пойму, что наше дело швах. Усвоил? Или тупицам вроде тебя надо дважды повторять?

– Ты и так нам ничего не должна, – ответил я, пропустив очередное оскорбление мимо ушей. – Будь здесь кригариец, он бы тоже это подтвердил. А что насчет твоих угроз мне? Ты снова полезешь в драку после того, как я тебя отпущу?