Роман Елиава – Тульский детектив (страница 12)

– Ну, как же, возможно, это поможет ему на суде. Суд же будет?

– Да, будет, – согласился пристав. – А скажите, почему Мглевская передумала выходить за Медведева и решила выйти за Торотынского?

– Про Медведева ничего не знаю, не скажу, как там было. А Михаил съездил и договорился с Мглевским, с отцом, значит, Марии Александровны. Понимаете о чём я?

– Какие у Вас отношения были с капитаном?

– У меня?! – сделал удивленное лицо директор. – Да никаких. А какие могли быть у меня отношения с ним?

– Вас видели спорящими на прошлой неделе у Святой Троицы.

– Вот как? – директор отвел взгляд в сторону. – Кто же видел?

– А что, разве не было такого? – Столбов проигнорировал вопрос Сошко.

– Медведев был недоволен, что я сразу не могу отдать ему долг, – тихо проговорил Иосиф Григорьевич.

– Вы были должны ему денег? – удивился пристав. – И много?

– Больше ста рублей.

– Ничего себе! – присвистнул Илья Петрович.

– Но я половину отдал сразу, при встрече. Это карточный долг. Обычно я не играю на столько денег, а тут пришел он, и с ним трудно не выпить. Обычно я не пью за игрой, а тут, знаете ли, вроде немного и выпил, но…

– Медведев жульничал? – перебил бессвязную речь директора Илья Петрович.

– Нет, нет, я его не обвиняю. Сам виноват. Но у меня сразу всей суммы не оказалось, я отдал половину при встрече. Вот он и был недоволен.

– То есть до его смерти Вы так и не отдали ему долг? – спросил пристав.

– Нет. Вы, что же это, меня подозреваете, что я мог зарядить это ружьё? Да что Вы! Чтобы я за такую сумму человека жизни лишил!

– А за какую могли бы, если не за эту?

– Да нет, ну хватит. Я собирал деньги, чтобы отдать ему. И отдал бы. Да и откуда бы я знал, что он приедет, что Людмила Павловна предложит взять ружьё.

– Ниоткуда, – согласился Столбов. – Зачем Вы приехали к Людмиле Павловне в тот день?

– На доклад по делам завода.

– А почему не к Торотынскому?

– Дела ведёт Людмила Павловна.

– Так было всегда? – спросил Столбов.

– Даже при покойном батюшке Михаила Алексеевича. Завод – это её детище и лесопилка тоже.

– Да что Вы говорите! А как идут дела?

– Хорошо, думаем второй завод открыть.

– Не знал, что производить сахар так выгодно! – удивился пристав.

– Подождите, скоро мы, российские заводчики, обгоним Германию, мы уже продаём часть сахара в Европу.

– Итак, господин директор, Вы хотите сказать, что идея открыть завод принадлежала Людмиле Павловне, и она же ведёт дела? – вернул разговор в нужное ему русло Илья Петрович.

– Алексей Константинович, отец Михаила, был совершенно не деловым человеком. Он считал, что это не дело дворянина. Но после крепостной реформы дела пошли хуже, что-то нужно было делать. Людмила Павловна поехала в Михайловское и осмотрела завод Бобринского, после чего решила, что нужно сделать то же самое.

– Василия Алексеевича Бобринского, – встрепенулся Трегубов, – который на нашу гимназию в особняке Лугининых двадцать пять тысяч пожертвовал?

– Нет, – ответил Сошко. – У Алексея Григорьевича Бобринского, сына графа Орлова и Екатерины Второй, было три сына: Василий, который был предводителем тульского дворянства и открыл Тульскую гимназию – это младший сын, а Михайловский завод построил старший Алексей. Он потом уехал в Малороссию и там запустил ещё несколько производств свекольного сахара. Людмила Павловна ездила и туда, чтобы договориться о покупке оборудования фирмы Дерон и Кайл.

– Очень интересно, – сказал Илья Петрович, на этот раз не одернув вмешавшегося в разговор Трегубова. – Получается, что благосостояние семейства Торотынских – это заслуга Людмилы Павловны?

– В полной мере, – ответил Иосиф Григорьевич. – Если бы не она, то имение Торотынских приходило бы в упадок, как это постепенно происходит со Шляпниковыми.

– Да, кстати, а что Вы думаете о Шляпниковых? У них не было проблем с Торотынским или Медведевым?

– Нет, ни о чём таком не знаю. Шляпников, он, как и покойный Алексей Константинович, – человек старой формации. Всё новое для него трудно и неприемлемо.

– А что Вы думаете о матери Михаила Алексеевича? – внезапно спросил Столбов.

– Да ничего не думаю. Кажется, она давно умерла, сразу после рождения Михаила, я тогда здесь ещё не работал. Людмилу Павловну спросите о ней.

– Спросим, а сейчас откланяемся, пора ехать.

Пристав и урядник после завода решили сразу навестить Шляпниковых, поскольку их имение было недалеко, чтобы два раза не ездить сюда из Тулы. Они надеялись, что застанут семейство дома.

– Что думаете о директоре, молодой человек? – спросил пристав.

– Мне он показался достойным человеком, только картёжник, конечно.

– Думаете, он не мог зарядить ружьё?

– Нет, слишком много случайностей. Кроме того, половину долга он отдал, оставалось пятьдесят рублей.

– Пятьдесят рублей, – усмехнулся Столбов, – большие деньги! Убивают и за меньшее. Тем не менее, мне тоже кажется, что это не он. Однако, пока он в списке, потому что пока единственный, кто имел мотив.

– Единственный, о ком мы знаем, что имел мотив, – заметил Трегубов.

– Хорошее уточнение, – согласился пристав. – А что думаете про новые обстоятельства о Людмиле Павловне?

– Они меня удивили, – ответил Иван.

– Признаться, меня тоже.

8.

Поместье Шляпникова правильно охарактеризовал директор сахарного завода, – слово «упадок» было наиболее подходящим. Это была ещё не разруха, а именно упадок во всём. Дом был больше, чем у Торотынских, но местами нуждался в покраске и мелком ремонте. Огромный сад нельзя было назвать диким, но его не содержали в таком порядке, как это делал Степан Игнатьевич. Усадьба производила тягостное впечатление запустения.

Вместо слуг был конопатый мальчишка лет двенадцати. Он доложил господам, которые были дома, о приезде полицейских.

Гостиная полностью соответствовала внешнему облику дома. Те же проблемы бросались в глаза. Обои местами отставали от стены. Когда-то дорогая обивка кресел в стиле последних французских королей была сильно потерта.

Тем не менее, это всё не касалось одежды встречавших их хозяев. Василий Иванович был одет в модный костюм в полоску и новые ботинки на шнуровке. Платье Светланы Ивановны тоже ещё не вышло из моды, правда, она куталась в шерстяную шаль. Несмотря на начало лета, в доме ощущалась сырость.

– Здравствуйте, Ваня. Представите своего спутника для нас? – спросил, доброжелательно улыбаясь, Шляпников.

– Илья Петрович Столбов, помощник исправника Тульской губернии, а это – Василий Иванович и Светлана Ивановна Шляпниковы, – представил всех друг другу Иван.

– Очень приятно познакомиться, – ответил Столбов, слегка наклонив голову.

– Нам тоже, – ответила Светлана Ивановна, – рассаживайтесь, господа, прошу. Может, чаю? Утром привезли свежие пряники с фабрики Гречихина. Вы же знаете, что он поставщик Императорского двора?

– Тогда непременно, – согласился Столбов, присаживаясь за стол.

Трегубов был тоже доволен, что сел за стол. Пряники он не любил, равно как и писать на коленях. Молча ждавший мальчишка исчез, чтобы принести через десять минут пряники, а затем и остальные приборы к чаю. Гости тем временем обсудили последние тульские новости и подобрались к сути визита полицейских чинов в имение.

– Что, господа, Вы бы хотели услышать? Наверняка у Вас есть вопросы?

– Расскажите про тот злополучный ужин, – попросил пристав.

Шляпников рассказал свою версию происходящего, которую Трегубов, несмотря на то, что сам был свидетелем инцидента, аккуратно записал. «Любое слово, может склонить решение суда в ту или другую сторону, но мы заранее не знаем какое, поэтому важно каждое», – говорил ему Илья Петрович.

– Что я думаю про взаимоотношения Мглевской с Медведевым и Торотынским? Такова современная молодежь. Извините, Иван, я не про Вас конкретно, – вещал Шляпников. – В наше время такого не было. Обручился, дал слово, женился. А сейчас что? То один жених, то другой, полная, позволю заметить, неразбериха. Вот и происходят отсюда все несчастья. Медведев думал, что он в правах, Торотынский – что он, а в результате что? Смертоубийство. Вот мы со Светланой Ивановной, например, обручились и венчались. И живем теперь душа в душу столько лет. А всё почему? Потому что о браке договорились наши родители, они тогда были уже в годах, стало быть, мудрее нас молодых. А сейчас что? Кто слушается родителей? Никто. Вот такая молодежь пошла.