Роман Елиава – Хивинский поход (страница 6)

- Анна Львовна, а как Вы поняли, что что-то случилось?

- Мой муж – военный. Был военный. Он очень педантичен: всё должно быть на своём месте, всё должно быть вовремя. Он всегда ложился спать в десять тридцать и обещал вернуться до десяти. А раз обещал, то выполнял. Поэтому, когда он не вернулся до десяти тридцати, я сразу поняла, что случилось что-то плохое.

- Простите меня, что я Вас взволновал своими вопросам, Вы сможете дать нам адреса его сослуживцев в Москве?

- Да, безусловно, но мне нужно будет подняться и принести, на память не помню. Но всё записано.

- Конечно, конечно, - согласился Трегубов.

- Скажите, пожалуйста, Анна Львовна, что за книга была у Вашего мужа? - поинтересовался Павлов, - при нём её не нашли, может, он оставил её у кого-то?

- Книга, ах, книга, запамятовала. А… «Палата номер шесть» Чехова, он купил её здесь, в Москве.

Трегубов вздрогнул и удивился такому совпадению, - он тоже только-что купил ту же самую книгу, только в отличие от несчастного полковника, он сможет её дочитать до конца.

- Скажите, а медаль «За Хивинский поход» была у Вашего мужа? - снова спросил полицейский агент.

- Да, ею наградили всех участников похода, она в номере наверху с остальными наградами. Вам её принести показать?

Трегубов и Павлов молча переглянулись.

4

Пока авангард отряда, состоящий в основном из рот апшеронского полка под командованием майора Буравцова погибал в песках, наша рота вместе с сотней казаков шла к колодцам напрямую через гористую местность. Командир роты капитан Усачёв положился на проводников-киргизов. Но то ли они плохо знали дорогу, то ли хотели погубить две сотни русских солдат, - а я склоняюсь именно к последней версии, - в итоге мы сбились с пути. Шли наугад, дороги не было, а идти в гору в полной амуниции - это тот опыт, который нужно пережить самому, чтобы осознать, что это такое. Как потом выяснилось, мы прошли более семидесяти верст, но всё-таки вышли к колодцам. Как раз в тот момент, когда отчаявшийся майор послал киргизов из основного отряда вперед, чтобы те передали его приказ привезти от колодцев воду. Он-то думал, что мы давно уже там.

Но сами мы в тот момент только вышли к колодцам, вымотанные и уставшие до смерти, после такого длительного перехода. Ноги не двигались, руки не поднимались. Солдаты просто попадали на землю. Но делать нечего, надо подниматься на ноги, очищать колодцы, набирать воду, чтобы спасти своих товарищей. Вот только повозки с бочками мы бросили по дороге, в горах. Не могли их больше тащить.

Киргизов отправили назад и наказали сказать майору, что следом прискачут казаки с водой. Мы собрали и наполнили всю посуду, какая у нас оставалась: бурдюки, малые бочонки, бутылки. Затем двадцать отобранных казаков во весь опор понеслись назад к отряду, кто с чем, стремясь успеть как можно раньше. Говорят, что первым прискакал хорунжий Кособрюхов, он всю дорогу держал небольшой бочонок правой рукой над головой.

Колонну спасли. Конечно, офицерам пришлось постараться, чтобы выдача воды не превратилась в всеобщую свалку, и организовать очереди. Однако среди солдат то там, то сям находились двурушники, пытавшиеся получить воду второй раз. Скоро казаки привезли ещё воды, и часть людей смогла самостоятельно дойти до колодцев, остальных вывозили на повозках и верблюдах. Наступила ночь, а обессиленных солдат всё ещё перевозили, что было очень трудно из-за рельефа - то в гору, то с горы. В результате этой задержки нас нагнал второй эшелон - отряд под командованием полковника Тер-Асатурова. Он привел роты ширванского и самурского полков, казаков, дагестанскую конницу и орудия второй батареи.

Второй эшелон претерпел все те же бедствия, что и наши роты: температура днём была не менее тридцати градусов, всю дорогу они шли вдоль трупов животных и брошенных тюков нашей колонны. Выбившихся из сил солдат они везли на лошадях дагестанских всадников и верблюдах, с которых тоже сбросили груз. Майор Буравцов выслал казаков с водой навстречу солдатам Тер-Асатурова, чтобы напоить их и помочь дойти до нашего лагеря.

Здесь я хочу остановиться и отметить, что все наши беды произошли от нас же самих. Ни у кого не было опыта походов в пустыне. Мы не понимали самых простых вещей - что нужно больше воды, больше припасов, больше подъемной силы. У нас не было в достатке даже емкостей для воды, не говоря уже об остальном.

Среди нас было очень много уставших и больных, а врача в нашей колонне не было. Два фельдшера - Краснов и Маяцкий - просто сбились с ног, но сохранили жизнь не одному десятку людей.

Скажу честно: я сам плохо переносил жару. Слава Богу, до солнечного удара не дошло, но дальше я бы идти не смог, если бы был приказ выступить тотчас. А вот Фёдор Левенцов казался живчиком, словно железный, ничего его не брало. То помогал солдатам во время перехода - нёс их ружья на плече - то уже после они с Долгоруковым-Смоленским вывозили больных к колодцам.

Девятнадцатого апреля вновь подул горячий ветер, принесший с собой песок. Он поднимал его в воздух, совсем не давая нам дышать. Командование приказало отдыхать. Все с облегчением вздохнули. Нужно было восстановить силы и пополнить запасы воды. В это время все старались вдоволь напиться: и люди, и лошади, и верблюды. Затем поступил приказ пересчитывать запасы. Помню, подсел ко мне подпоручик Саленко и говорит:

- Из восьми с половиной сотен верблюдов потеряли триста сорок.

Спокойно так говорит, - мысли вслух, - а сам не на меня смотрит, а мимо, на меловой склон, около которого расположены колодцы.

- Значит, продовольствия тоже много потеряли, - делаю я вывод из его слов.

- Шесть тысяч пудов, говорят.

Я только присвистнул. Что тут ещё скажешь?

- Как же мы пойдём дальше? - спрашиваю его через минуту.

Тот, так и не глядя на меня, только плечами пожал. Сидим мы дальше, молчим, у каждого в голове свои мысли, признаюсь, что совсем нехорошие. Тут с другими новостями подошёл Фёдор Левенцов, сел рядом с нами и говорит:

- Несколько рот и часть конницы оставляют.

- Какие роты? - спросил Саленко.

- Ширванские, самурские и дагестанцев. Они будут собирать провиант и запасы, что побросали по дороге. Отправили ещё киргизов назад в Киндерли за новыми верблюдами и бурдюками для воды.

- Получается, что мы идём дальше? - делаю я вывод из слов Фёдора, но ответить Левенцов не успел.

- Эй, что расселись!

Это подошёл Долгоруков-Смоленский. Лицо красное, обгоревшее и обветренное, носяра шелушится, но как был он занудным, так и остался.

- В шесть вечера выступаем на Бишь-Акты, - сказал он. - Я что ли один должен готовиться, а вы рассиживать будете?

Покряхтели, встали и пошли готовить роты к новому переходу. В шесть часов вечера двинулись дальше восемью ротами и двумя сотнями казаков. Ещё и два орудия зачем-то с собой потащили, лучше бы воды больше запасли.

Вышли из лагеря, идём, значит, дальше. Я чутка отдохнул, но прилива сил не почувствовал, а Левенцов рядом - довольный, разве что не улыбается.

- Что, - спрашиваю его, - случилось?

- Митя, разве не знаешь? Киргизам задали трёпку! Майор Навроцкий прошёлся с конницей по их аулам. Говорит столько добычи захватил, что ещё сотня казаков нужна вывезти всё в лагерь. Вот же молодец!

«Уж такой молодец, - думаю про себя, - и так с этими киргизами проблемы, не говоря уж о том, что все наши проводники киргизы, а тут майор Навроцкий по их аулам прошёлся, как выразился Левенцов. Очень умно, ничего не скажешь. Своего добра шесть тысяч пудов на сотню верст разбросали в пустыне, чтобы отнимать провизию с боем у киргизов».

Тут нагнал нас штабс-капитан Барабанов. Он до этого с кем-то из офицеров шёл немного позади. Они баню обсуждали. Мечтали, значит. Не буду даже говорить, в каком состоянии были мы сами и наша одежда после всех этих переходов. Вот эти господа и мечтали, расписывая в подробностях и мелочах, что будут делать, когда поход окончится. Не знаю, был ли смысл в таких разговорах, самих себя дразнить только. Услышал, стало быть, Барабанов Левенцова, догнал нас, и что у меня на уме, у него на языке.

- Чему обрадовались, подпоручик? - прямо так, без обиняков говорит. - Дурацкое дело нехитрое - местных против нас настраивать. Лучше бы направил силы свои на перевоз провизии, а то мы тут тащим всё на себе, а Навроцкий развлекается.

- Как Вы такое смеете говорить? - не подумав, ляпнул в ответ Левенцов. - Оговаривать за глаза подвиги нашей кавалерии!

Это он, конечно, зря сделал. Субординацию надо бы знать. У Фёдора первая кампания, а Барабанов - бывалый вояка: усы браво в стороны торчат, коренастый такой, ещё и придирчивый, поучать любил молодых.

- Это Вы мне, подпоручик? Учить меня манерам вздумали? - говорит штабс-капитан Левенцову голосом, не предвещающим ничего хорошего.

Смотрю, Фёдор ещё что-то хочет в ответ грубое сказать, но я-то вижу, что его первая фраза уже задела Барабанова за живое. На счастье подоспел поручик Долгоруков-Смоленский и схватил Фёдора за рукав, мол, помолчи, не лезь на рожон. Левенцов иногда тоже мог быстро соображать, всё понял и рот прикрыл, но штабс-капитан, конечно, этот жест заметил и спросил:

- Вы что-то хотите сказать, поручик?

- Только то, что все устали, поэтому стали нервными, - ответил он тогда, пытаясь охладить назревающий конфликт.