Роман Душкин – Третий субстрат супервентности (страница 13)
– Без опознавательных знаков, – добавила Мария. – Без сигналов. Что за хрень?
Джейсон взял управление, начал вводить команды. Его пальцы летали по клавишам, но Мария видела в его глазах то, чего не хотела видеть – понимание. Понимание того, что они не успеют.
– Ли, к рубке! Немедленно! – крикнул Джейсон.
Ли Чжэн прилетел, посмотрел на экран и побледнел:
– Боже мой. Это атака?
– Похоже на то, – сухо ответил Джейсон. – Пытаюсь развернуть корабль, но топлива на манёвр почти нет. Формула Циолковского неумолима. Даже если мы уклонимся, нам не хватит топлива долететь до Протероса и вернуться.
– Нас убивают, – прошептала Мария. – Кто-то решил нас убить.
Эмили и Ахмед влетели в рубку, увидели экран. На их лицах непроизвольно проявились гримасы страха, животного ужаса.
– Что происходит? – завизжала Эмили.
– Ракета, – ответил Джейсон, не отрывая глаз от экрана. – Минута до столкновения. Все, пристегнитесь. Сейчас.
Паника. Настоящая, звериная паника захлестнула экипаж. Мария выкрикивала проклятия, её голос срывался. Эмили плакала, прижав руки к лицу. Ли Чжэн судорожно набирал сообщение матери на планшете, но руки тряслись так сильно, что буквы не нажимались. «Мама, прости. Прости, что не звонил чаще». Планшет выскользнул из рук, поплыл в невесомости. Ахмед закрыл глаза, пытаясь дышать ровно, но руки дрожали.
Только Джейсон оставался холоден. Он знал этот холод. Чувствовал его в Афганистане, когда ракета талибов пролетела в метре от вертолёта. Тогда он выжил. Но тогда была хоть какая-то возможность маневра. Здесь – нет. И это бесило больше, чем пугало.
Он понимал, что шансов нет. Но он был военным. Он был командиром. И он должен был попытаться.
– Тридцать секунд, – сказал он, включая двигатели на полную мощность. Корабль содрогнулся, начал разворачиваться. Но слишком медленно. Слишком медленно.
Джейсон открыл канал связи с Землёй, нажал кнопку передачи:
– Земля, это Lunar Tech. Мы под ата…
Его голос оборвался.
Джейсон Харрис: «
Мария Санчес: «
Ли Чжэн: «
Доктор Эмили Картер: «
Ахмед Аль-Фахри: «
Взрыв.
Ракета настигла корабль в 19:37:22 по московскому времени. Кинетическая энергия столкновения превратила металл, пластик, электронику и плоть в облако раскалённого газа и пыли. Корабль перестал существовать мгновенно. Мелкие обломки разлетелись в разные стороны, дрейфуя в пустоте космоса. Пять жизней. Пять мечтаний. Пять историй – всё уничтожено за долю секунды.
Команда погибла мгновенно. Никто не мучился. Но это не делало их смерть менее трагичной.
Андрей Фёдорович Кравцов сидел дома, в своей московской квартире, когда зазвонил телефон. Он смотрел в окно на вечерний город, думал о чём-то своём, когда экран засветился. Референт. Странно – обычно она не звонила так поздно.
– Андрей Фёдорович, – её голос дрожал. – Произошло… Корабль Lunar Tech. Он… его уничтожили. Ракетой. Весь экипаж погиб.
Кравцов застыл. Несколько секунд он не мог произнести ни слова. Потом тихо спросил:
– Когда?
– Пятнадцать минут назад. Мы получили последнее сообщение от командира: «Мы под ата…» Связь оборвалась. Телеметрия показывает полное разрушение корабля. Обломки дрейфуют на орбите вокруг Солнца.
Кравцов закрыл глаза. Пять человек. Пять жизней. Он не знал их лично, но он был космонавтом. Он знал, что значит лететь в космос. Знал риски. Знал страхи. Знал мечты.
И он знал, что это была не случайность.
– Откуда ракета?
– Неизвестно. Без опознавательных знаков. Без сигналов. Но… Андрей Фёдорович, по траектории и скорости… это могла быть только одна из трёх стран. США, Россия или Китай. Больше ни у кого нет носителей, способных на такое.
Кравцов открыл глаза, посмотрел в окно. Москва сияла огнями. Миллионы людей жили своей обычной жизнью, не зная того, что только что произошло. Не зная, что война началась. Не официально. Не с объявлениями. Но началась.
– Спасибо. Держите меня в курсе.
Он положил трубку и встал. Подошёл к окну, прижал ладонь к холодному стеклу. В голове крутились мысли, вопросы, варианты.
Кто это сделал? США? Китай? Россия? Может быть, все трое договорились? Может быть, это была санкционированная операция, согласованная на высшем уровне?
Зачем? Чтобы остановить частную компанию? Чтобы не дать ей первой получить доступ к технологиям Маши? Чтобы сохранить контроль?
Проблема вагонетки.
Кравцов вспомнил старую философскую дилемму. Вагонетка мчится по рельсам. На пути – пять человек, привязанных к рельсам. Ты стоишь у рычага, который может перевести вагонетку на другой путь. Но там лежит один человек. Что ты сделаешь? Убьёшь одного, чтобы спасти пятерых? Или не будешь вмешиваться и позволишь погибнуть пятерым?
Кто-то принял решение. Кто-то потянул за рычаг.
Убей пятерых, чтобы спасти миллиарды.
Потому что если частная компания первой получит технологии Маши, она станет монополистом. Она разрушит баланс сил. Она вызовет хаос. А хаос – это войны. Это разрушение. Это смерть миллиардов.
Лучше убить пятерых сейчас.
Кравцов почувствовал, как внутри него что-то сжимается. Он понимал эту рациональную логику. Он понимал расчёт. Он даже, возможно, согласился бы с ним, если бы его спросили.
Но они не спросили.
Они просто сделали.
И в глубине души, там, куда логика не достаёт, он знал: это убийство. Не стратегическое решение. Не жертва ради будущего. Просто убийство пяти невинных людей, которые просто хотели вернуться домой.
Теперь эти пять человек мертвы. Пять мечтаний разрушены. Пять семей будут плакать.
А мир? Мир много раз уже проходил через это. Пройдёт и на этот раз.
Кравцов отошёл от окна, сел на диван и закрыл лицо руками. Усталость навалилась тяжёлым грузом. Он хотел выйти на пенсию. Хотел сидеть на даче, ловить рыбу, смотреть на звёзды. Хотел жить, не неся ответственности за судьбы миллиардов.
Но он не мог.
Потому что кто-то должен был удерживать мир от распада.
Даже если для этого приходилось убивать пятерых, чтобы спасти миллиарды.
Вечер опустился на Стамбул мягко, почти незаметно, окрашивая небо над Босфором в оттенки пурпура и золота. Старинный монастырь Панагия Балыклы, расположенный на холме с видом на пролив, стоял как свидетель веков – его каменные стены помнили византийских императоров, османских султанов, крестоносцев и паломников. Внутри, в главном зале с высокими сводчатыми потолками, где когда-то монахи возносили молитвы, теперь собрались те, кто представлял миллиарды верующих по всему миру.
Круглый стол из тёмного дерева стоял в центре зала, освещённый светом старинных канделябров. Стены украшали иконы – византийские, армянские, грузинские – лики святых смотрели вниз, безмолвные и строгие. Рядом с ними висели арабские каллиграфии с аятами Корана, тибетские танки с изображениями Будды, еврейские свитки Торы в застеклённых нишах. Всё это воспринималось не как религиозная символика, а как исторические артефакты – напоминание о том, что когда-то эти традиции противостояли друг другу. А теперь объединились.
За столом сидели семеро.
Патриарх Константинополя Феодосий III, пожилой мужчина с седой бородой и пронзительными серыми глазами, сидел во главе стола. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась усталость – усталость человека, который видел слишком много и понимал слишком хорошо. Он привык принимать решения сам, но только после того, как выслушает всех. Его характер был сложным, скрытным, но все здесь знали: Феодосий хотел остаться в памяти живых как столп и защитник веры.
Рядом с ним сидел кардинал Антонио Кастелли из Ватикана, ответственный за связи с научными и технологическими сообществами. Моложе патриарха, лет пятидесяти, с живыми карими глазами и быстрой улыбкой. Оптимист, но реалист. Он верил, что наука и вера могут сосуществовать, но при одном условии – наука должна занимать подчинённое положение по отношению к Церкви.
Напротив них сидели два представителя ислама. Шейх Абдулла аль-Кураши из Мекки, суннит, высокий мужчина с аккуратной чёрной бородой и строгим взглядом. Рядом с ним – аятолла Мохаммад Хоссейн Фазели из Кума, главного религиозного центра Ирана, шиит, с мягкими чертами лица и глубокими морщинами у глаз. Оба держались с достоинством, но между ними ощущалось напряжение – многовековое противостояние суннитов и шиитов не исчезло, просто отступило перед лицом общей угрозы.
Раввин Давид Левин из Иерусалима сидел тихо, его пальцы перебирали чётки. Ему было за шестьдесят, седые пейсы обрамляли худое лицо. Он был из тех, кто верил, что Тора содержит ответы на все вопросы – даже те, которые ещё не заданы. Для него проблема машинного разума была не технологической, а экзистенциальной: может ли созданное человеком обладать искрой Божьей? И если да, то что это значит для самого человека?