Роман Андреев – Ржавые Гильзы (страница 3)

Я растолкал пассажиров, как манекенов, и судорожно начал долбить по кнопке аварийной остановки.

– Да открывай уже, блять! Открывай!

Водитель предательски медленно останавливался, и двери распахнулись. Холодный осенний ветер ударил в лицо, сдерживая меня от какой-то глупости.

Я рысью бежал через дорогу, и толпа в сумраке начала приобретать очертания. Четверо подонков лет шестнадцати–семнадцати. В балаклавах, спортивных штанах. Трое били, один снимал на камеру телефона. Паша скрутился калачиком, как младенец. Рука неестественно вывернута, будто чужая.

– Сука, отошли! Я щас вам головы поотрываю, мрази!

Я бежал, задыхаясь; руки немели от ярости и отчаяния.

– Валим! – крикнул парень с телефоном.

Они окинули меня звериными взглядами и бросились во тьму дворов посёлка. Кто-то из редких прохожих наконец достал телефон, кто-то крикнул, что едет полиция.

– Паша, Паша, живой?

Я рухнул на колени перед грязным, побитым, стонущим комком боли.

Ветровка была изодрана подошвами, джинсы впитали осеннюю грязь, волосы блестели в свете фонаря от крови.

Он тяжело дышал, с хрипом и тихим свистом, будто воздух в лёгких проходил сквозь камни. На виске красовалась глубокая ссадина, от которой тянулась дорожка засохшей крови до самого уха. Губы распухли, стали чужими, мясистыми подушечками, разорванными в нескольких местах. Правая щека – один сплошной, пульсирующий сине-багровый волдырь. А от носа уже почти ничего не осталось – только торчали хрящи из обрывков кожи.

Он попытался открыть глаза, но веки не слушались. Губы шевельнулись беззвучно.

– Дядя Борь… – хрипло, без голоса, на выдохе прошипел Паша. – Холодно…

– Не говори, – тихо сказал я. – Тебе и так досталось. Держись, пацан, ты сильный. Я рядом. Просто дыши. Ровно дыши. Всё будет хорошо.

Я снял свою задрипанную куртку и бросил её на землю. Аккуратно подтянул тело Паши на ткань и укутал его, оставив лишь кровоточащее лицо. Свет уличного фонаря издевательски высвечивал результат его борьбы во всех красках.

Я смотрел на окровавленный кусок мяса и не чувствовал ничего. Ни жалости. Ни злости. Ни страха.

***

Передо мной суетилась полиция. Тротуар из протоптанной грязи освещали проблесковые маячки. Опера, облезлые удостоверения, дешёвые кожаные куртки с надтреснутыми плечами. Один из них – пухлый, с круглым лицом, будто только что оторвался от домашнего борща, – уверенно выписывал что-то в блокнот, даже не глядя на очевидцев. Второй – молодой, нервный, глаза бегают, словно впервые видит настоящую кровь. Он метался от одного прохожего к другому и каждый раз морщился, будто кто-то тёр ему зубы наждаком. Две женщины у ближайшего дома сбивчиво что-то объясняли, путались в словах, охали и ахали.

– Спасибо. Дальше мы сами, – сказал уставший опер, заканчивая меня опрашивать. – Ах да, ещё… Можете сказать своё ФИО и телефон?

Я медленно продиктовал номер и назвал фамилию.

– Ершов!

Знакомый жёсткий тембр пощекотал спину. Я обернулся.

– А я думаю – ты не ты!

Из темноты ко мне уверенно шла знакомая фигура.

Когда-то крепкий, сухой, теперь чуть расплывшийся, но не потерявший опасности.

Дима Миронов.

В нём было то особое спокойствие людей, которые слишком часто видели смерть и научились с ней уживаться. Он двигался медленно, без суеты, но так, что сразу становилось ясно: ударит жёстко и без крика. Форма сидела на нём по привычке. Пиджак с натянутыми локтями, вытертый, но чистый. Лицо обветренное, скуластое, нос когда-то перебит, на щеке старая вмятина от шрама. Волосы коротко подстрижены, уже с сединой. Взгляд серый, тяжёлый. Глаза такие, что в них не отражается свет – они просто фиксируют, как объектив камеры.

Он протянул мне крупную ладонь, широко улыбнувшись. Я пожал её.

– Ух, крепкая хватка, Ершов! Всё такой же сильный! – он, как довольный кот, жал мою руку. – Ты тут какими судьбами?

– Да тут пацана соседского избили. Я этих утырков разогнал. Они его убить хотели, что ли…

– О как. Молодец… Ты всё такой же, как будто только с поля боя вернулся. Даже глаза не поменялись. Только морщин добавилось.

– А ты?

– Да мы мимо проезжали. В город ехали, а тут вызов. Вот и заехали с пэпээсами. Меня из столицы сюда перевели, представляешь? Пару лет назад. Я, честно, уже и забыл, что ты отсюда родом. Столько лет не виделись…

– Двенадцать, – холодно уточнил я.

– Ага… да. Как Денчик Воронцов в пятом году скончался, так мы больше и не собирались в Москве.

– Традиция была хорошая, – с горечью сказал я. – Почему ты со мной не связался? Ты же знал, что я из этого города.

– Да честно, Борь, я замотался. Я не забыл, ты чего? – оправдался он. – Меня кинули сюда начальником уголовного розыска, тут такой бардак был до меня. До сих пор ухожу ночью и прихожу ночью. Тут не то, что ты – даже семья меня не видит.

Мы тогда были другими. Молодыми, горячими, ещё не испорченными ни этой чёртовой жизнью, ни городом, ни собой. Смеялись так, что, казалось, стены не выдержат. Говорили о будущем так, будто оно обязано прийти. Мы тогда думали, что плохое позади. Наивные были. Всех по войнам раскидало, по тюрьмам, по могилам. А мы с Димой и ещё несколькими ребятами живы, словно штраф за чудо платим каждый день.

– А ты сам-то как? Где работаешь? – наконец прервал тишину Дима, отводя взгляд, будто боялся услышать правду.

– Сторожем на разных стройках, – ответил я, почесав щёку. – «Титан-строй», контора. Знаешь, наверное.

– Сторожем? – он прищурился чуть настороженно, так смотрит хищник, когда не понимает, жив ли тот, кого видит перед собой. – Для такого, как ты… маловато, да?

– Мне хватает, Дим. Я же один живу.

– Это из-за осколка? Жить не мешает?

Миронов говорил тихо, почти вкрадчиво, но в каждом слове был прижим, будто он всё время слегка давил.

– Да, по инвалидности никуда нормально не могу устроиться. Да и не пытаюсь, честно говоря.

Мы переглянулись.

– Меня всё устраивает, Дим.

Работа сторожем была непыльная. Сиди себе, читай статейки в телефоне, опять же телевизор. Но я включал его без звука. Было какое-то внутреннее чувство, что смотреть телек на посту нельзя. Но если без звука, то нарушение не такое серьёзное. Как мне казалось.

– А что с пацаном этим? – я кивнул на клочок земли, где лежал Паша в паре метров от нас.

– Да, это младший брат одного оптовика, которого мы брали в прошлом году.

– Откуда ты его знаешь?

– Когда подъехали, мои опера уже сказали, кто потерпевший, – твёрдо отчитался он. – От скорой информация. Я фамилию его помню, и мать дурную тоже. А старший… ой, да там у них бардак бардаком! Крупный поставщик в нашем городе был, склад держал, представляешь? Взяли, когда он грамм триста пакета брал в парке – оптовую закладку. А там мука. Обычная, пшеничная!

Дима разразился хохотом, но, не найдя во мне ответной реакции, стёр улыбку с лица.

– Дурдом у них полный. Даже своих кидают.

– И что ты сделал с ним?

– Сел он на двенадцать лет примерно. Не помню уже.

– Так мука же у него была?

Дима махнул рукой и усмехнулся.

– Да мы за ними давно наблюдали. У него в квартире ещё нашли кучу всего, и подельника он своего убил. Прямо в его квартире повесил. По этой статье и пошёл на зону. Видимо, не поделили вес или ещё чего. Телефон с переписками нашли. Короче, полный комплект. Сидит сейчас. Долго.

– Да, мне Паша рассказывал. Не думал, что он ещё и убил кого-то, – я пронзительно смотрел Диме в глаза, стараясь не моргать.

– Он признательные дал. Сам. Может, ещё кого убил, просто мы не знаем. Но по одному эпизоду прошёл, признательные дал. Сам при мне написал.

Дима поймал мой настороженный взгляд.

– У него отпечатки нашли в квартире подельника. Полный комплект.

– Да я верю тебе. Просто странно, что…