Роман Андреев – Ржавые Гильзы (страница 2)

– Хорошо, что только на ютубе. Ничего там хорошего нет. Никакой ютуб этого не расскажет.

Он взглянул на меня робкими и любопытными глазами.

– А у вас друзья остались с тех времён? – он указал пальцем на фото с БТР.

– Остались. Только все – на фотографиях. Всегда рядом, всегда тут. Я и общаюсь с ними, и водку пью. Иногда даже отвечают мне, – я улыбнулся, пытаясь сгладить неловкость парня. – Этой фотке, кстати, ровно двадцать лет. Осень девяносто девятого.

– Старше меня. – Он неловко улыбнулся, и в глазах промелькнула нотка жалости и детского сострадания. – А медали? Есть медали?

– Есть. Железяки бесполезные. Я их ещё сохранил, не знаю, где они сейчас. А помню, Генка Сурков, друг мой с тех времён, как приехал, медали выкинул и сказал что-то вроде: «И нафига мне эти железяки? Лучше бы денег дали на первое время, а то жрать нечего».

– Ого… А у вас есть что-нибудь с войны? Оружие! Вон, на фото у всех калашниковы. Дадите подержать?

– Какой ты простой, пацан! – я усмехнулся. – Ты думаешь, нам всё домой в подарок дали? А танкисты на танках приехали?

Паша захихикал от собственной наивности.

– Конечно нет… А хотя…

Я отошёл в другую комнату и пошарил среди пыльных вещей в глубине советской тумбочки.

– Вот! Нашёл.

Я вернулся к Паше и положил перед ним крепкий, брутальный нож в кожаных ножнах. Паша опешил и уставился на него, как на дикого зверя.

– Катран. Легендарная штука. Вот его я протащил с Чечни.

– Страшновато выглядит, – робко выдал он.

Я взял клинок, вытащил его из ножен и дал Паше прямо в руку.

– Таких всего три тысячи штук было выпущено. Мне повезло: я с ним от и до прошёл. Самый мой надёжный товарищ. Когда возвращался, в военкомате сказал, что потерял.

– Своровали, получается? – осуждающе спросил Паша.

– Да. И не жалею, – гордо выдал я.

Хищный и поношенный клинок поблёскивал на свету. Паша удивлённо смотрел выпученными глазами на жуткий артефакт войны, боясь даже дышать на него. Я вспомнил, как мой дед показывал мне нож разведчика в детстве, времён Второй мировой. Царапины и сильные потёртости на клинке – будто шрамы пройденных испытаний. Если бы у предметов были воспоминания, этот нож помнил бы звуки выстрелов, чужую плоть, грязь, металл и крики агонии.

– И чем это ты занимаешься, Паш? Я тебя не в первый день тут вижу.

Он аккуратно делал глотки чая, крепко сжимая кружку, грея руки.

– Стираю эти теги на стенах.

– Граффити?

– Да, рекламу наркошопов. Ну, знаете… Они ищут дураков на свою работу или просто рекламируют эту отраву всякую.

– И какое тебе дело? Ты же знаешь, что всех их не сотрёшь, а завтра уже появятся новые. Ерундой же маешься?

– Нет. Я верю, что приношу пользу. Лучше пусть их не будет, чем они будут.

– А может, ты у конкурентов стираешь, а ночью нужные пишешь, мм? Я вот особо внимания не обращаю даже.

Малец вздрогнул и посмотрел на меня уже взрослыми, мужскими глазами.

– Нет. Я эту дрянь ненавижу. У меня брат из-за всего этого в тюрьме!

– Давно?

– С прошлого года. Теперь я в семье один мужчина. Я и мама, а Андрей только лет через десять выйдет.

– Много дали! – искренне удивился я.

– Да, мама сказала, там очень много нашли. С тех пор я начал стирать эти записи на стенах. Сначала по пути в школу. А сейчас по всем улицам хожу, когда время есть. Думаю, им рано или поздно надоест, и они бросят наш пригород.

В его словах я узнал себя в его возрасте. Та же искренняя вера в праведную силу. Я тоже всегда старался поступать по совести. Не потому, что так нужно было или чтобы меня по головке погладили, а потому, что так чувствовал.

После Чечни это чувство справедливости обострилось патологически сильно. Теперь не могу смотреть новости или слушать ложь политиков. Ярость накрывает так, что начинаю крыть матом всё и вся вслух.

– Ты правильно делаешь, но…

– Я вырасту, – Паша крепко сжал нож в руке. Пальцы налились кровью. – Стану полицейским. И пересажу каждого наркоторговца. Вот увидите, дядя Боря.

– Так ты за брата мстишь? Он же тоже наркоторговец, получается?

– Ну да… – он стыдливо опустил голову. – Но он хороший. Просто сильно запутался, связался не с теми… так мама сказала.

– Мама знает, чем ты занимаешься после школы?

– Да, я ей всегда говорю, куда пойду завтра. Она волнуется, но я же не нарушаю закон и всё такое.

– А ты сам не боишься?

– Нет, – твёрдо выдал Паша. – Мне теперь нужно быть сильным ради мамы. Хочу быть сильным, как вы, – он вновь оглянул мои старые фотографии. – Мне это очень нужно.

Прошло пару дней. Пашка стал захаживать раз или два в неделю. Находил разные поводы, приносил фото себя и брата, рассказывал о нём, о своих планах. Говорил, как посмотрел фильм про работу в наркоконтроле и что точно пойдёт на юридический после школы. Я поил его чаем и даже купил разные печенья. Даже вспомнить не могу, чтобы на кухне у меня было что-то подобное. Конечно же для него – сам не ел. Но Паша решил устроить у меня привал в своих обходах посёлка, и я не отказывал ему. Не видел причин. Он не раздражал, как многие люди вокруг. В нём был огонь в глазах, и он напоминал меня в молодости. Это призрак собственного детства – ту версию себя, которую давно закопал и забыл.

Как-то раз, придя, он сразу прошёл вглубь дома, будто проверяя территорию.

– Ага, – удовлетворённо констатировал он, вернувшись на кухню.

– Что «ага»?

– Мышей не слышно. Я же протравил норку за углом. Теперь им тут не комильфо.

И в его голосе была такая недетская гордость защитника, что это вызывало у меня усмешку.

Иногда он помогал по двору, носил дрова для старой печки. Отопление у меня было, но я любил топить печь – она напоминала о живых родителях. Паша пытался что-то чинить в доме, ковырялся с гвоздями. Делал это неуклюже, но старательно, будто хотел доказать, что может быть полезным. Гонял мышей. Часто просил посмотреть мой армейский нож. И с каждым разом брал его всё увереннее и наглее, будто теперь это уже его собственный.

Иногда я видел его из окна и не открывал дверь, если он стучался. Был сильно пьян, и ему незачем было видеть меня таким.

Иногда он рассказывал какие-то мелочи про школу, про соседей, про мать. Оправдывался за то, что просто живёт свою жизнь. Я слушал, кивал, делал вид, что мне не всё равно. Может, и правда было не всё равно? Просто давно разучился это понимать. А иногда мы смотрели телек – какие-то развлекательные шоу. Мы просто молчали рядом, и в этом молчании было больше доверия, чем в чужих словах.

Он мог уснуть на диване рядом с печью, свернувшись калачиком, прямо во время какой-нибудь дурацкой комедии. Я не будил его. Он мне не мешал и, главное, не раздражал. Он поворачивался на другой бок, вздыхал во сне, и в тишине комнаты его ровное дыхание было единственным звуком, который не ранил душу, а наполнял её странным, забытым чувством покоя. Закидываясь парой стаканов водки, я тоже засыпал прямо за столом.

***

Вечером трамвай шёл медленно, как старый зверь, уставший таскать на себе весь этот город. Вагоны дрожали, звенели, и свет внутри мигал от каждого скачка по рельсам, словно кто-то намеренно дёргал выключатель. Вонь перегретого металла, мокрой одежды и старого пота висела в воздухе плотным туманом. Люди сидели, молча уткнувшись в телефоны.

Я сел ближе к окну, где на стекле дрожали жёлтые пятна от фонарей. В лужах отражались неоновые вывески, искривлённые, как рты после удара в челюсть.

Я смотрел в окно и видел своё отражение – тусклое, выцветшее, чужое.

Надо будет выпить. Определённо надо выпить. Смена была тягучая и нудная. Почему при работе сторожем нельзя пить? Как будто кому-то не похер, в каком я там состоянии и с каким лицом смотрю на ксивы и пропуска?

За окном проплывали дома – серые, облупленные, как старые кости. Между ними мелькали редкие прохожие, спешащие куда-то. Трамвай скрипел, и хрущёвки плавно сменялись частными домами разных мастей: у кого побогаче – из жёлтого кирпича и с хорошим освещением, а у кого – бревенчатый, осевший в землю советский дом, как у меня.

Чем глубже трамвай углублялся в плохо освещённый частный сектор, тем меньше становилось людей – как в трамвае, так и на улице.

– Ах, смотри, что делается! – женщина средних лет указала пальцем на какую-то возню через дорогу.

Сначала я подумал, что это обычная пьяная драка. Здесь такое случается часто: кто-то кого-то не поделил – алкашам только повод дай. Но движения толпы были слишком точными. Хладнокровно хищные движения рук и ног. Очень точные и резкие. Это была не пьяная потасовка – это было преднамеренное уничтожение, раздавливание человека, как дохлого голубя об асфальт.

Взгляд зацепился за знакомую синюю ветровку. Рюкзак под ноутбук, старые джинсы, покрытые грязью…

– Открой! – крикнул я в сторону водителя. – Отойдите все нахер!