Роман Абдуллов – Абитуриентка. Студентка (страница 11)
— Ренна, лекарка ты хорошая, — сказала Децима, поднимаясь и важно выпячивая грудь. — Вот и лечи, сватовство мне оставь. Я каких только гордячек не уламывала! А уж к ущербной-то сироте ключик не хитро подобрать. Спасибо, что пришла, предупредила. А теперь не обессудь, дела у меня.
Выйдя на заснеженную улицу, Ренна оглянулась на дом свахи и пробормотала:
— Лечи, значит, и с советами не суйся. Ну, ну, посмотрю я на тебя завтра.
Только Лера зашла, и тут же в длинном просторном помещении, в котором, кажется, собралась вся деревня, повисла тишина. Лера замерла, словно пригвожденная к месту — все смотрели на нее. И с каждой секундой все большее неодобрение проступало на лицах окружающих. Захотелось провалиться сквозь пол или сбежать, но пол был крепким, а проходить опять сквозь строй парней на крыльце — увольте!
Вспомнив наставления Ренны, она слегка поклонилась. Может, перед такой толпой и глубже надо было, но уж как смогла. Все-таки непривычно спину гнуть. Тем более ей, современной образованной девушке, перед какими-то застрявшими в средневековье сектантами.
Народ вроде бы расслабился, и Лера незаметно перевела дух.
В доме было тепло, даже душно, и она сняла шубку. Пристроив ее поверх одежды, наваленной у входа, уже спокойней огляделась.
Сразу бросилось в глаза, что мужчины и женщины сидели по разные стороны помещения, вдоль больших окон. Дом потому, наверное, и был таким длинным и узким, чтоб окон нарезать, да рукодельничать на свету. И все-таки сектанты эти — ненормальные. Как в век электричества можно сидеть с масляными светильниками? Они б еще лучины жгли, чего уж там!
Женщины были всех возрастов, а среди мужчин — одни старики да юнцы, встретившие у входа. Взрослые мужики отсутствовали.
Ренна что-то говорила о работе в лесу. То ли они там деревья валят, то ли жгут их, — Лера в подробности не вдавалась. Вот если бы торговали и по городам ездили, тогда другое дело.
Стоять у дверей было глупо, но никто не приглашал чужачку в свою компанию и на лавках никто не сдвигался, освобождая место, зато у огромной печи, как шиш торчавшей посреди дома, пустовала резная табуреточка, и Лера неторопливо, держа спину прямо, пошла к ней.
Главное, не показывать страх и выглядеть уверенно, тогда нападать не будут.
Тактика оказалась верной. Вокруг загудели разговоры, женщины затянули грустную песню, и жизнь общинная пошла своим чередом: старики плели сети и вырезали ложки, женщины вышивали, пряли, ткали на станках полотно, а меж взрослыми бегали дети, играя какими-то палочками и тряпичными куклами.
Лера дошла до табуреточки и села. Все опять стихли. Напряжение ощутимо разлилось в воздухе.
— Кхе, кхе — громко откашлялся один из стариков. Основательно затянул узел на сети и, не глядя на Леру, сказал: — Ты бы к девушкам села. Не для тебя уголок оставили.
Жар разлился по всему телу, и Лера медленно встала. Ну как так-то? Не успела ничего сделать, а уже опростоволосилась.
— Конечно, иди к нам, — послышался вдруг звонкий голос, и из девичьей стайки улыбнулась главная запевала — Оста. — Расскажешь, кто такая, откуда явилась, да с какими целями Молчуна заманиваешь.
Подружки ее прыснули от смеха. Женщины тоже заулыбались, этак многозначительно поглядывая на платок, подаренный Герасимом.
Под их взглядами волосы на голове аж зашевелились. Вот он — подвох! Лера сцепила зубы, чтобы не застонать от опалившей догадки: не просто так Герасим подарки-то таскал. А Силван шубку подарил! Она ведь круче платка! И что теперь? Черт, черт, черт!
— Ну же, иди сюда, Вэлэри, — не унималась Оста. — Расскажи, о себе, не молчи. Ох, люди добрые, а ведь какая пара нашему Молчуну! Будут теперь вдвоем безмолвствовать.
Девушки все, кроме одной, рассмеялись, а женщины отложили рукоделье и прислушались. Вот значит как! Покуражиться вздумали!
Вместе с определенностью пришла злость. Все-таки люди есть люди, на каком бы языке они не говорили. Всегда им надо продоминировать. Ну хорошо… она ведь тоже человек.
Лера плавно двинулась к девушкам, которые следили за ней с предвкушающими улыбками. И она улыбнулась им в ответ.
Реакция последовала незамедлительно, а Лера, глядя в испуганные глаза Оста, простодушно сказала:
— По-моему, вы с Молчуном будете лучшей парой. Он будет молчать, а ты за двоих говорить.
Девушки, онемев, таращились на Леру, однако Оста не зря верховодила. Она быстро взяла себя в руки и пошла в наступление:
— Ишь, как выговаривает. Городская, что ль? Думаешь, раз городская, то и подарки за просто так принимать можешь? Нет уж, обычай везде одинаков. Так что прежде расскажи нам, что ты за человек, чего умеешь, а мы уж решим, годишься ли Молчуну в жены.
Лера в недоумении огляделась. Народ явно ждал ее ответа. Они, что, всерьез думают, что она тут останется и замуж за Герасима пойдет? Это деревня сумасшедших?
Она уже хотела сказать им, что вообще-то, как только сможет, сразу отправится домой, но осеклась. Очень уж настойчиво Ренна твердила, чтоб она ни в коем случае не говорила о себе.
— Так я не помню, — пробормотала Лера и тверже добавила: — Но женой ничьей становиться не собираюсь! Уж здесь-то точно!
На последнее ее заявление Оста лишь усмехнулась, а затем взяла из корзины холщовый лоскуток, иглу с толстой нитью и протянула Лере:
— Может твои руки помнят, как вышивать? Давай, покажи нам свое искусство.
Под множеством пристальных взглядов Лера взяла лоскуток. Самое больше, что она могла, так это пришить пуговицу. Чувствуя, как стекает вдоль позвоночника капля пота, Лера повертела тряпицу и вернула Осте.
— Нет, не помнят.
Голос звучал хрипло и она кашлянула, прочищая горло. Оста подозрительно прищурилась и протянула:
— И как вязать, прясть, ткать… тоже не помнят?
— Не помнят!
Женщины вокруг зашушукались, а Оста обошла Леру кругом, разглядывая с презрительной гримасой:
— Не повезло же Молчуну — экая убогая ему достанется. Тощая, беспамятная, ничего-то не умеет. И ладно бы красавица какая была, уж выучилась бы, чему надо. Но ведь и на лицо-то ужасна…
Лера холодела с каждым словом Осты — словно ледяную струю лили на темечко, и тело промораживалось насквозь. Хотелось по привычке убежать ото всех, спрятаться в своей комнате и не выходить несколько дней. Но на фразе про ужасное лицо в опустевшем мозгу шевельнулось воспоминание, и голос Миронова пропел: «На лицо ужасные, добрые внутри, там живут несчастные люди-дикари…»
Лера выдохнула и улыбнулась краешком рта. Что ж, они считают ее ни на что не годной? Пускай! Плевала она на их мнение с высокой колокольни!
Она выпрямилась и, прикрыв глаза, на чистейшей латыни продекламировала выученный когда-то отрывок из поэмы Овидия. И плевать, поймут деревенские или нет!
'Женщины! Прежде всего и всегда добронравье блюдите!
Внешность пленяет, когда с нравом в согласье она.
Любят надежно — за нрав! Красота уходит с годами,
Сетка покроет морщин милое прежде лицо.
Время придет, когда вам будет в зеркало горько глядеться,
И огорченье еще к прежним добавит морщин.
Лишь добронравье одно устоит и годам не уступит,
Только оно привязать может надолго любовь.'
Деревенские, похоже, что-то да поняли. Даже дети перестали шуметь, и в наступившей тишине раздавалось только шорканье ножа по деревяшке.
Оста издала какой-то жалкий бульк и беспомощно оглянулась на подружек. Одна из девушек, та, которая не смеялась над Лерой, тихо спросила:
— Это что, древняя латынь?
— Ну да… Древняя…
Как будто другая есть! Впрочем, у этих аборигенов, и правда, своя латынь, поновее.
— А-а… А откуда ты ее знаешь?
— Учила, — пожала плечами Лера и, спохватившись, добавила: — Наверное… Не помню.
Оста вдруг пришла в себя и фыркнула:
— Ну и зачем тебе здесь древняя латынь? Лучше настоящим делам научись.
— Да не переживайте вы так, — насмешливо отозвалась Лера. — Здесь я не останусь. И за Молчуна своего не волнуйтесь — кто-нибудь из вас, красивых и умелых, его осчастливит. Всего хорошего!
Решив поставить на этом точку, Лера направилась к выходу. Понятно было, что никаких добросердечных взаимоотношений с местными не получится, так чего ради слушать злые языки.
Уйти ей, однако, не удалось. В дверях показался худой, согнутый дед с волосами-паутинками, и народ тут же оживился, задвигался, поклонами приветствуя старика и пересаживаясь лицом к печке.
Женщины зашикали на Леру, стоящую на пути деда, и, потянув вниз, усадили на лавку.
— Поклонись дону Авусу, невежа… — прошипела в ухо одна бабка.
Дед сел на резную табуретку, рядом пристроилась женщина с большим струнным инструментом, напоминающим арфу, и все затихли.