Ролли Лоусон – С чистого листа главы 100-165 (страница 45)
На практике же «слепой траст» – один из самых худших способов обеспечить финансовую независимость. Доверенным лицом должен быть кто-то знакомый владельцу, и которому он доверяет. Моего доверенного нанял Джон Штайнер, мой давний друг и адвокат. Поскольку мы с Джоном были хорошими друзьями, немудрено, что мы часто общались. Как осведомленные люди в мире, с интересами, касающимися политики и экономики, было ожидаемо, что мы бы часто обсуждали тенденции рынка. И все же, поскольку ничего из того, о чем мы говорили в этих частных и незаписанных разговорах могло бы быть расценено как трейдерские инструкции, никто из нас двоих не нарушал условий доверия. Точно также, поскольку я никогда не общался со своим доверенным, не было невероятным, что с ним общался Джон, поскольку у них наверняка были какие-то и другие общие дела.
В реальности я бы не стал давать ему инструкций в любом случае. Мои финансы были в основном в виде акций Бакмэн Групп. Но если вдруг Джон передаст какие-либо из моих комментариев и информацию другим друзьям, например, причастным к Бакмэн Групп, это было бы ожидаемо. И это не было бы даже случаем инсайдерской торговли.
Практическим же эффектом стало, что Бакмэн Групп больше сконцентрировалась на компьютерных и сетевых компаниях, так как «информационное супершоссе» уже начали прокладывать. На весь оставшийся рынок мы сделали ставку, что экономика будет падать. Я только напомнил им свою торговую философию о том, что в низу графика можно заработать ровно столько же денег, сколько и на верху. Джейк-младший и Мисси закусили удила и рванули.
Это было прекрасной частью бытия конгрессменом. Если бы я все еще был в Бакмэн Групп и провернул эту чертовщину, я бы уже сидел у федералов за инсайдерскую торговлю. Как конгрессмен, эти правила на меня просто не распространялись. Как минимум я сохранил какое-то подобие невинности; когда президентом был Линдон Джонсон, он держал в столе телефон с прямой линией к биржевому брокеру.
На выходных я пообещал Мэрилин проводить дома хотя бы один день с ней и детьми просто как обычный отец. Обычно же я проводил блинные завтраки или ужины с курицей и бисквитами где-нибудь в округе. Это позволяло мне светить лицом и позволяло делать подходящие вложения в местный пожарный участок или в неотложку. Я не покупал голоса, по крайней мере, технически. Мои пожертвования сильно не отличались от того, что я отдавал еще до того, как оказался в политике, но все же, теперь они стали намного явнее. Я даже сделал фальшивый чек из пластмассы, как белая доска, где я мог написать сумму и получателя, и сфотографироваться с ним. После этой процедуры я убирал фальшивку обратно в машину и выписывал настоящий.
В плюс еще шло то, что мне нравились блинчики, и бисквиты с курицей. Быть миллиардером означало то, что мне не приходилось всю жизнь просить у кого-либо денег. Да, у меня была с собой баночка для пожертвований на кампанию, но мне не приходилось торговать душой и телом, чтобы остаться на своем месте. Хотя мне и приходилось обзванивать и навещать людей в округе. Если бы у кого-то из моих знакомых был ребенок, который женился или выходил замуж, мне нужно было отправить открытку с чеком для счастливой пары. Если кто-то умирал, мне нужно было показаться на похоронах. Брюстер оставался на связи со мной и Марти (за определенную плату, разумеется), и заботился о том, чтобы у меня был список на день, кому позвонить, чтобы оставаться на связи у себя. Это во многом походило на работу продавцом.
В работе конгрессменом очень много рутинного. Довольно обыденным делом стало выяснять, почему запоздал чек на социальное страхование. В каких-то случаях это становилось более личным. Например, на первой жизни я выяснил, что можно поднять флаг, чтобы он развевался над зданием Капитолия. Просто напишите своему конгрессмену или сенатору, и он может это устроить. Обыденное стало личным очень уж быстро – если в моем округе умирает ветеран, флаг я оплачиваю из своего кармана, а если кто-то погибает в бою – черт, лучше бы мне позвонить его семье и появиться на похоронах! Благо, что война в Заливе была не слишком кровавой.
Еще очень типичное явление – Конгрессиональная Прокламация. Паркер получил свою, достигнув звания Орла в скаутах. Вы получаете хорошо написанную бумагу, которую можно вставить в рамку, в которой разводилось много патриотического трепа о чудесах чего-то или кого-то, о чем говорилось в прокламации. Большим плюсом того, что я жил довольно близко к Вашингтону, было то, что было возможно на самом деле появиться и сделать презентацию, особенно вечером. Нет ничего лучше, чем появиться в доме Славы Орлов, чтобы вручить флаг или прокламацию. Даешь небольшую речь, пожимаешь пару рук, и НИ СЛОВА о выборах. Поверьте мне, они запомнят – и проголосуют за вас!
Еще рутинными стали назначения в военную академию. Как конгрессмену, мне нужно назначать кандидата в Военную Академию в Вест-Поинт, в Морскую Академию в Аннаполисе, в Академию Воздушных Сил в Колорадо-Спрингс, и Академию Торгового Флота в Кингс-Поинт. Любопытно, что Академия Береговой охраны не требует назначения от Конгресса. (Это хорошо или плохо?) Правила могли немного измениться, но большинство лет нужно назначать по одному студенту в каждую академию, итого по четыре студента.
У Энди Стюарта, при всей его бесполезности как человека в принципе, была процедура, чтобы разбираться с номинированием в академии. Как я это видел, это была довольно стандартная процедура. Каждый год он направлял письмо в каждую старшую школу округа, приглашая учеников, заинтересованных в направлении в академию, подать заявку, вместе с информационным пакетом для школы. Это распространялось на девять разных школ, когда добавляешь те, которые расположены внутри округа, к тем, которые расположены за пределами округа, но там учились те, кто живет в округе. Если у них были достаточно высокие оценки, они могли подать заявку и я должен был выбрать по одному из каждой школы.
Во многом у меня было двойственное отношение ко всему процессу. С одной стороны, мне в целом понравилось мое время в армии, и я отлично справлялся. Военные академии в общем и целом были отличными школами, со строгой учебой и бесплатные для студентов. С другой же стороны, хоть я и знал достаточное количество хороших офицеров, которые были выпускниками старшей школы в Хадсоне, я также знавал не меньше настоящих ебаных ублюдков, которые были дедами! Как студент, я бы терпеть такое не смог! Там очень мало академической свободы, крайне суровый личный режим, дедовщина такая, что моя жизнь в общаге казалась мне развлекухой, и дисциплина, доводящая до самоубийств и госпитализации. Нужно было быть очень крепким парнем, чтобы захотеть пройти через это.
Единственный способ разобраться – поговорить с самими детьми. Если они подходили по различным стандартам, то я составлял график назначений, чтобы с ними поговорить. Самым худшим вариантом были дети, чьи родители вложились в кампанию и считали, что это своего рода «баш на баш». Мама или папа хотели выпускника Вест-Поинта или Аннаполиса в семье, независимо от того, нравилась ли эта идея самим детям. Я заботился о том, чтобы я виделся с учениками старших классов без их родителей в помещении, и давил сам, чтобы понять их истинные стремления. Иногда молодой человек или девушка были крепкими ребятами, и это было хорошо. Иногда они не очень понимали, к чему все может привести, и я тогда закатывал свою брючину, показывал им свои шрамы на ноге и размахивал тростью, и они начинали понимать, чем все может обернуться. Самым сложным случаем было, когда вошел молодой парень, ни академически, ни физически ничем не выдающийся, но его отец вложил большую сумму в кампанию. Он был крупным продавцом автомобилей в Парктоне, и приказал мне отправить его в Колорадо-Спрингс, и позаботиться, чтобы он стал пилотом. Я отправил обоих домой с предложением вернуть всю сумму пожертвований и просьбой, чтобы он никогда не возвращался.
Во время летнего экономического спада мы почти месяц провели в Хугомонте. Чарли возмущался, что он пропускает дни гонок, а девочки жаловались, что скучают по своим друзьям. Мы с Мэрилин не обращали на них внимания. Мы жестоко заставляли их плавать в океане, бегать по пляжу и просыпаться так поздно, как они только могли. Мы даже сами залеживались в кровати и заставляли их готовить себе завтрак самим. Мы были бессердечны! Впрочем, мы гоняли наш G-IV туда и обратно. Таскер с Тессой и мальчиками прилетели на недельку, и мы умудрились выцепить Харлана, Анну Ли, Роско, Мэри Бет и Тайрона (свеженький и младшенький Бакминстер) на другой неделе. Большой Боб и Хэрриет тоже привезли парочку детей из младших, которым не пришлось проводить лето, работая в продажах. Я также обычно улетал на пару дней обратно в Вашингтон, чтобы немного поработать с командой.
Мы вернулись домой к концу августа. Детям снова нужно было в школу, и мне нужно было пожать немного плоти (Ужасное выражение! Звучит так, будто я упаковываю свинину!) в округе. Конгресс снова собрался в среду одиннадцатого сентября, и я улетел в Вашингтон утром того понедельника. Тем утром я ожидал, что буду завален телефонными сообщениями и просьбами перезвонить, и в каком-то плане так и было, но в середине утра в офисе поднялась суматоха, и я услышал знакомый голос: