Ролли Лоусон – С чистого листа главы 100-165 (страница 205)

– Джон, именно поэтому я и говорю, что мы собираемся им кол в сердце вогнать! В этом деле я абсолютно чист. Мы с Ричардом Кларком можем можем встать и поклясться, что мы их предупреждали, и у нас будет масса свидетелей, записей и протоколов с собраний комитета по национальной безопасности, чтобы это подтвердить. Ты тогда был в Сенате, так что по факту они лгали и тебе тоже. Но вот что на них действительно осядет – это то, что они попытались все это скрыть. Чейни приказал Либби закрыть программу Разведывательного управления. Колин учуял это и отменил закрытие. Затем он передал дело Эшкрофту. Эшкрофт, может, и очень религиозный, но доля профессионализма у него есть. Он уже поручил это дело специальному прокурору.

Джон с любопытством посмотрел на меня. – Итак, если то, что они сделали – законно, то что же тогда делает прокурор?

– Технически у Либби не было законного права приказывать сворачивать программу Пентагона. По закону, госдеп должен был прийти ко мне и уже я бы отправился в министерство обороны. Настоящая проблема здесь в том, что Либби солгал следователю об этом. Это уже лжесвидетельство и препятствование расследованию. Этим его и прихлопнут, а не закрытием программы, – ответил я.

Я слышал, как в голове у МакКейна вращались шестеренки. – Скутер бы сам на такое не пошел.

– Итак, что будет, когда специальный прокурор направит Дику Чейни повестку в суд? Что будет, когда и специальный объединенный комитет по разведку направит Дику Чейни повестку в суд от Конгресса? Дик слишком умен, чтобы лгать, так что он либо воспользуется пятой поправкой, либо откажется отвечать и его процитируют. В любом случае его политической карьере конец. Джон Эшкрофт сказал мне, что у его человека есть достаточно доказательств, чтобы отправить Скутера в федеральную тюрьму. Если мы с тобой не сможем похоронить этим Дика Чейни, то мы не заслуживаем сидеть тут еще четыре года! – сказал ему я.

– Хм! – Джон какое-то время пребывал в изумлении, – И когда все всплывет, кстати?

– В конце февраля. После этого Дик Чейни не сможет даже школьным охранником устроиться! У нас будет встреча с Джоном Эшкрофтом, с представителями кабинета советников Белого Дома и еще парочкой человек. Тебе однозначно нужно быть в деле. Джон приказал мне не болтать, и поэтому я не слишком много рассказывал.

– То есть нам нужно просто пережить еще несколько недель.

– Может, даже меньше. Как я понимаю, специальный прокурор готовит повестки для Дика Чейни и Пола Вулфовица. Если они откажутся прийти, то он направит приказ о вызове свидетеля в суд и пройдется по ним в вечерних новостях. Они наверняка потребуют сохранения тайны переписки, и кабинет советника уже занимается этим. Это сработает намного лучше, если я подыграю, а я сейчас не ощущаю себя излишне щедрым.

– Дик Чейни в наручниках? Отличный постер для кампании получится, Карл!

– А разве нет? Как я вижу, специальный прокурор – амбициозный молодой человек, и он хотел бы увидеть свое имя в газетах. Я хочу, чтобы ты позвонил Джону Эшкрофту и попросил о встрече с ним – и посмотрим, могут ли тебя быстро ввести в курс дела. Только помни, тебе нельзя об этом рассказывать даже своей собаке, пока все это не выйдет наружу. С этим разбираться будет министерство юстиции, а не мы с тобой. Мы же – сама невинность во плоти.

– Да чтоб мне провалиться. Я бы тоже был не прочь увидеть этого нахального выскочку в наручниках, – Джон улыбнулся, встал и отправился обратно в свой кабинет, чтобы прочесть "Трехсторонний отчет о расследовании террористической атаки одиннадцатого сентября 2001-го года". Мы назвали его "Тройственным отчетом". Название "Три Товарища" было бы изменено как "неподобающее" – теперь же они были "Тройственной комиссией". Это было бы занимательным названием для тех, кого не стошнило еще от первого. Это был не звездный час Америки.

Объединенный комитет по разведке впервые официально собрался через два дня, в среду тринадцатого февраля. Председателем был Боб Грэхем, Демократ из Флориды, который также был и председателем особого комитета по разведке в Сенате. Его заместителем был его Республиканский коллега из постоянного состава особого комитета по разведке Палаты Портер Госс, тоже из Флориды. Они весь день давали присяги, выступали перед камерами и возились со всей процедурой, и затем ретировались, чтобы потом заново появиться перед камерами во время вечерних новостей. Были обещания о сотрудничестве между партиями, о прозрачности, а потом они взялись за руки на спели "Кumbауа"! Выглядело это чудесно.

Может быть, это было слишком цинично. Реальность была такова, что хоть весь Конгресс и был продажным и замкнутым на самом себе, более чем парочка конгрессменов и сенаторов были довольно честными и преданными, и просто застрявшими в системе. И иногда они могли собраться в общем возмущении и чего-нибудь добиться, и наверняка это был один из таких случаев. Если бы мы это хорошо обыграли, то мы смогли бы и подходящим образом ими управлять.

И все это началось утром в четверг. Как только начались заседания, Грэхем и Госс провели голосование о запросе у Белого Дома всей информации, которая у него была по атакам одиннадцатого сентября. Решение было единогласным. И как по заказу раздался стук в дверь, и вошли Три Товарища, каждый из них нес по копии "Тройственного отчета", а за ними лакей толкал перед собой тележку с дополнительными копиями. Отчет на самом деле был разделен на две части, где была общая сводка – единственное, что кто-либо вообще собирался читать, и куда большее дополнение размером с телефонную книгу Манхэттена. Три Товарища дали свою присягу, затем каждый из них зачитал по заявлению, которое было заранее совместно подготовлено, и затем сессия была распущена, чтобы все смогли изучить представленные материалы.

Результат был довольно предсказуемым. Мы составляли общую сводку с упором на телевидение, добавив туда парочку гипербол и звучных выражений. От Конгресса, несмотря на его обещания держать все в тайне, можно было ожидать, что он сольет все, как сито. К вечернему эфиру у каждого канала были копии отчета, и это стало обязательной вступительной частью передач. Фразочки в духе "неверное и запутывающее" и "халатность, запугивания и использования служебного положения" стали основными пунктами. Ари дал пару комментариев для проформы, мол, что мы не могли комментировать еще идущее расследование, и затем передали пару из заданных вопросов в министерство юстиции для обработки.

В пятницу поднялась огромная шумиха! Было изучено всё дополнение, и хоть некоторые имена и даты были изменены, там было полно доказательств. Министерство юстиции заявило, что не может давать никаких заявлений по еще проводящемуся расследованию, и затем добавило, что генеральный прокурор назначил специального прокурора, который работал с Тройственной комиссией, чтобы определить, были ли совершены нарушения, подпадающие под статью. К утру воскресенья пресса уже чуть ли ни выла на луну и всем, кто хоть как-то был упомянут в отчете, в хорошем ли смысле или в плохом, в лицо тыкали микрофоном и камерой.

Знаете, что было самым удивительным во всем этом? Это все было правдой! Наши разведывательные агентства действительно облажались по нескольким фронтам. Чейни и его команда действительно игрались с системой. Мы могли сидеть, выглядеть разозленными и возмущенными, тыкать пальцами и как-либо еще поднимать вой. До тех пор, пока никто – из нас! – не перегибал палку, мы были победителями.

Но все-таки и у всего этого был горьковатый привкус. Джон Бейнер спросил меня, неужели я наслаждался уничтожением этих людей. Было ли так необходимо рвать их на куски на национальном телевидении? Понимал ли я, что за этим последует ответная реакция, своего рода справедливое возмездие где-нибудь по пути? Ни одно хорошее дело не остается безнаказанным, и то, что я делал с неоконсерваторами, будет иметь свои последствия.

– Джон, поверь мне, я от этого удовольствия не получаю, но какими стали бы последствия, если бы мы солгали американской общественности и убили их детей в войне, которая нам не нужна? Вот чего хотят эти парни, и ты это знаешь. Джон, кругом полным-полно людей, которые думают, что война – это что-то вроде высокотехнологичной видеоигры, и что если нам не понравится что-то, что там происходит, то мы можем нажать кнопку перезапуска и начать сначала. Это не так! Такое мышление и привело нас во Вьетнам, мы провели там десять лет, потеряли пятьдесят тысяч людей и все наше поколение до сих пор разбирается с последствиями. Если для того, чтобы предотвратить подобное, мне нужно растоптать неоконсерваторов, тогда я заплачу ту цену, которую это потребует, – сказал ему я.

– Только помни, что цена есть, и ты ее заплатишь. Мы с тобой, может, и умеренные, но это нынче вымирающий вид в Вашингтоне, и хорошо бы тебе об этом помнить. Если произойдет еще нечто, похожее на одиннадцатое сентября, то про тебя забудут, и приведут кого-то, кто дышит огнем и ест младенцев на завтрак, и плевать на последствия! – предупредил он.

Неловкая правда заключалась в том, что он был прав. Я знал, что произошло на моей первой жизни, и горькая правда была в том, что Буш и его компания сохранили родину в безопасности. Они спустили триллионы долларов и тысячи жизней, распотрошили наши гражданские свободы и уничтожили национальную экономику, но второго одиннадцатого сентября у нас не случилось. Мог ли я справиться как-либо лучше? Я просто не знал.