Ролли Лоусон – С чистого листа главы 1-99 (страница 223)

– Спасибо, полковник, – сказал я с гримасой на лице.

Я знал, что всё ещё нахожусь в военной тюрьме, потому что на его воротнике под белым халатом были нашиты орлы.

Он странно глянул на меня, но начал осматривать, пока медсестра (старший лейтенант, судя по нашивкам) делала записи и заметки. Это был довольно стандартный осмотр («Тут болит? Тут не болит?»), после которого я узнал чуть больше – хотя бы о своём состоянии.

Сегодня было 25 ноября, вторник перед Днём Благодарения. Я был в больнице уже четыре дня. В первые три дня я был без сознания, пока меня лечили. Я заразился кишечной инфекцией, выпив загрязнённую воду, отчего у меня были судороги и понос прямо в камере, но было неясно, выпил я её во время похода назад к цивилизации – или уже в камере. Фактически, когда я спросил об этом напрямую, доктор Банкрофт отказался обсуждать это. Сейчас же я принимал антибиотики.

Бинты с левой стороны были призваны помочь исцелиться моим рёбрам (три ребра треснули, но не сломались) и закрыть швы на боку и на спине. Меня прооперировали, чтобы зашить разрыв на левой почке, который обнаружился, когда я начал писать кровью. У меня всё ещё стоял катетер, чтобы сливать жидкость – такова была степень моих внутренних травм. Большая часть моего торса всё ещё сияла всеми цветами радуги от синяков и кровоподтёков. К этому моменту я перешёл от иссиня-чёрному к зелёному и жёлтому. Доктор не комментировал моё избиение, только его последствия. Кажется, он был крайне впечатлён тем, что я смог встать, когда меня нашли. Меня это впечатляло не так сильно: его медицинская отрешённость начинала раздражать.

Больший ущерб был нанесён моему правому колену, поэтому оно было забинтовано и обездвижено. Опять же, доктор отказался сообщать, было ли это результатом плохого приземления или же избиения моим тюремщиком. Так или иначе, это было серьёзно. Он подозревал серьёзное повреждение связок и разрывы, и была необходима операция – как минимум, тогда, когда я наберусь достаточно сил.

– О, отлично. Значит, я смогу сам взойти на плаху, – сказал я ему. Он не ответил.

Он также не ответил, когда я начал допытываться у него, где нахожусь. После осмотра он просто ушёл, забрав с собой медсестру. Он, однако, сказал мне, что сейчас около 16.00 и сейчас у меня будет обед из мягких продуктов. С тех пор, как я очнулся, капельницу и половину трубок убрали, но у меня всё ещё стоял катетер, и есть твёрдое раньше, чем я смогу прогуляться – хотя бы до ванной – было бы плохой идеей. С учётом перспективы использования утки, бульон и желе неожиданно показались куда более лучшим выбором!

В ту ночь я спал беспокойно. Медсестра, измеряющая мою температуру каждые четыре часа, не способствовала моему отдыху. Завтрак был с 7.00. По крайней мере, я мог добиться от медсестёр точного времени, когда они делали свои обходы.

В 8.00, когда я покончил со своими божественными соком и йогуртом, засов на моей двери щёлкнул, и вошла медсестра. Она померила мне температуру и давление, а затем взяла мой поднос. Однако, как только она ушла, раздался другой голос, показавшийся мне смутно знакомым; он сказал, что заходит, и нас нужно оставить одних. Я повернулся, чтобы увидеть, кто же это входит.

Это был полковник, которому я отдал честь в подвальной клетке. Должно быть, он был одним из тех, кто поместил меня сюда. Он подошёл к кровати сбоку и сказал:

– Доброе утро, капитан Бакмэн. Моё имя – Физерстоун. Как вы себя чувствуете?

Я осторожно поглядел на него:

– Лучше, чем чувствовал себя в том подвале.

– Да, я надеюсь на это, – с улыбкой кивнул он. – Именно поэтому я здесь, чтобы побеседовать с вами. Я из офиса ШВТ в Вашингтоне.

Ну, это кое-что проясняло. Должно быть, Дорн всё-таки сумел дозвониться до кого-то, хотя плохо это или хорошо – я ещё не знал. У Физерстоуна была характерная нашивка Военного Округа Вашингтон на рукаве – обнажённый меч, наложенный на Вашингтонский Монумент. Об этом смешно шутили, что это на тот случай, если бойцы забудут путь домой – мол, поглядят на руках и вспомнят про этот монумент. Меч давал куче бумагомарак ощущение собственной храбрости.

– Ладно. Где я?

– Вы находитесь в военном госпитале в заливе Гуантанамо, на Кубе, – спокойно ответил он.

Я не был так спокоен. Моё последнее воспоминание о Гуантанамо относилось к одиннадцатому сентября, когда там была устроена военная тюрьма для террористов и прочих ребят, про которых правительство решило, что они – угроза национальной безопасности. В итоге туда попало больше американских граждан, чем арабских террористов.

– ГИТМО! Вы отправили меня в Гитмо? Господи, Армия была недостаточно плоха, и вы отправили меня в тюрьму Флота?!

Физерстоун громко рассмеялся. По крайней мере, один из нас получал удовольствие.

– Какого чёрта я делаю в Гитмо? – спросил я. – Или в Ливерворте нет тюремной больницы?

– О, это не тюремная палата. На самом деле, это психиатрическая палата, нейропсихиатрическая. Вот почему всё запирается.

Милостивый Иисусе! Всё становилось лучше и лучше!

– Психиатрическая палата? Вы поместили меня в психушку? Бросить меня в тюрьму показалось вам недостаточно, и вы решили заделать меня психом? Почему бы вам просто не расстрелять меня серебряными пулями и не воткнуть кол в моё сердце, пока вы будете его поедать? – отвлёкшись от него на секунду, я рассматривал окружающие меня стены. А затем повернулся обратно и сказал:

– Знаете, а пошли вы! Я хочу адвоката. Дайте мне адвоката и идите отсюда нахер. Меня не волнует, кто вы. Я хочу адвоката, и хочу его немедленно.

Удивительно, но Физерстоун просто стоял там и улыбался, ничуть не жалуясь на то, что я матерю вышестоящего офицера.

– Капитан, расслабьтесь, вы не под арестом и не признаны психом.

– Ага? Вы только что сказали мне, что я в дурке. Если я не в тюрьме, то дайте мне грёбаный телефон! Я позвоню своей жене! – Мэрилин не соображала в этом, но она смогла бы вызвать мне адвоката.

Он поднял руки в успокаивающем жесте.

– Расслабьтесь, капитан Бакмэн. Я просто спрятал вас здесь, пока разбирался в этой куче дерьма. Как только мы закончим разговор, вы получите телефон. Просто расслабьтесь и дайте мне сказать.

Я осторожно кивнул, и он слегка расслабился.

– Хорошо. Я теперь подождите секунду – это займёт кой-какое время.

Он направился к двери и открыл её, заставив меня решить, что он покидает меня и снова запирает в тюрьме. Но он просто крикнул медсестре принести табурет. Она принесла его, и он поблагодарил девушку, а затем вернулся ко мне. После завтрака я всё ещё сидел прямо, и теперь он мог смотреть мне прямо в глаза.

Физерстоун полез в карман, доставая пачку «Кэмел» и зажигалку. Поискав по сторонам, он схватил небольшую чашечку, в которую налил немного воды. Затем он зажёг сигарету – прямо в больнице! В смысле, ага, это были не те годы, когда нацисты от здоровья растерзали бы его, но всё равно!

– Не возражаете? – спросил он, увидев выражение моего лица. – Это риторический вопрос. Я полковник, вы капитан. Меня не волнует, возражаете ли вы. Хотите одну?

– Нет, спасибо.

– Ладно, давайте поговорим. Лейтенант Дорн связался с кем-то в штаб-квартире ШВТ. Он тот ещё салага, но он позвонил кому-то, кто позвонил ещё кому-то, и в итоге добрался до вершины пищевой цепочки. Я был послан разобраться в этом. Вот поэтому нам понадобилась пара дней, чтобы найти вас, капитан.

– Вы были посланы из Пентагона? – спросил я.

– Не совсем. Головной офис ШВТ находится не в самом Пентагоне, а в Арлингтоне. Впрочем, это близко. И это не имеет значение. Просто радуйтесь, что Дорн смог до нас дозвониться. Ему было приказано не делать этого, но он знал достаточно, чтобы понять, что такие приказы незаконны. Я прилетел на С-11. На нём же и повёз вас оттуда.

«Что за, блять, за С-11?»

– Что такое С-11? – спросил я.

– Военная версия «Гольфстрим II». Маленькая милая пташка! Теперь у них есть версия побольше и получше, «Гольфстрим III», она же С-20. Типа Learjet. Это неважно. Я погрузил туда вас с доктором и вывез сюда, в Гитмо, из цепких лап Хокинса под надзор Флота и Морпехов, – сказал Физерстоун.

Бросив сигарету в чашку с водой, он тут же вытащил другую. Он был заядлым курильщиком.

– Ух, – это объясняло забавный взгляд, когда я назвал доктора «полковником». На самом деле он был капитаном Флота. Я поглядел на полковника. – Так это всё была идея Хокинса? Он решил взять меня за жопу?

Полковник Физерстоун устало поглядел на меня:

– Капитан, как вы можете так говорить! Бригадный генерал Хокинс ничего не знал о ваших проблемах! Поэтому он был в ужасе, ужасе от того, что здесь играют в азартные игры.

Я закатил глаза от отсылки к «Касабланке». Отличный фильм, хотя Мэрилин так и не оценила его по достоинству. Физерстоун просто сказал мне, кем является Хокинс в его глазах.

Физерстоун продолжал объяснять:

– Генерал, конечно, был крайне разочарован вашими нарушениями процедур связи, но он определённо не считал их преступлением. И лишь приказал начальнику военной полиции, майору Кармайклу, провести расследование. Это Кармайкл решил, что вы нарушили все заповеди военного устава и должны быть наказаны, а не генерал.

– Э-э-э, угу, – пробормотал я.

– Да. Майор Кармайкл пояснил, однако, что знать не знал о том, что происходит в бассейне. Он сказал своему сержанту Уэлсли, что хотел бы, чтобы вы сотрудничали, но не говорил вредить вам. Он просто хотел, чтобы тот поговорил с вами и объяснил ошибочность ваших путей.