Рокси Айнол – Белый пепел (страница 2)

— Ела, мам.

— Не ври.

Маша промолчала. Она не умела врать матери. Мать всегда видела насквозь.

— Поди сюда.

Маша наклонилась ближе. Мать подняла руку — медленно, с трудом, будто та была чугунной. Пальцы коснулись Машиной щеки. Холодные, шершавые, почти неживые.

— Худая-то какая, — прошептала мать. — Кожа да кости. А я... я тут лежу, как бревно. Ни встать, ни помочь.

— Ты помогаешь, мам. Ты просто лежи. Я сама.

Мать закрыла глаза. По щеке у неё потекла слеза — редкая, потому что воды в теле уже почти не было. Маша вытерла её пальцем.

— Я воды согрела, — сказала она. — Немножко. Ты попьёшь?

Мать не ответила. Она, кажется, опять провалилась в тот страшный сон без сновидений, который был хуже голода.

Маша встала. Ноги затекли, пришлось постоять, пережидая, пока колени перестанут дрожать.

Она подошла к печурке, где в закопчённом чайнике томилась вода. Налила в кружку — до половины, больше нельзя, дров почти нет.

Вода была тёплая. Не горячая, нет — на горячую не хватило бы сил. Но тёплая.

Она вернулась к кровати.

— Мам. Мамочка. Попей. Легче станет.

Мать не открывала глаз. Маша приподняла ей голову, подсунула руку под затылок. Голова была лёгкая, как у птицы. Маша поднесла кружку к губам.

— Пей, мамуль. Я здесь. Я рядом.

Мать сделала глоток. Потом ещё один. Вода текла по подбородку, Маша вытирала её тряпицей.

— Хватит, — прошептала мать. — Сама выпей.

— Я попозже.

— Сейчас.

— Мам...

— Сейчас, Маша. Я сказала.

Голос вдруг стал твёрдым. Мать открыла глаза и посмотрела на неё тем взглядом, каким смотрела когда-то, когда Маша была маленькой и не слушалась.

Маша поднесла кружку к своим губам. Сделала маленький глоток. Вода обожгла рот — не теплом, а самим вкусом жизни. Она с трудом проглотила, чувствуя, как внутри что-то сжимается от голода.

— Ещё, — сказала мать.

— Я больше не хочу.

— Врёшь.

Маша допила. До дна. Каждая капля отдавалась в пустом желудке болью и благодарностью.

— Молодец, — мать закрыла глаза. — А теперь иди к Кате. Поспи. Я пока полежу.

— Я не уйду.

— Маша...

— Я здесь буду. Я тихо.

Она села на пол, прислонившись спиной к кровати, чтобы чувствовать материнское тепло — то немногое, что ещё оставалось. Обхватила колени руками, уткнулась в них лицом.

За окном уже темнело. Или светало? Маша давно перестала различать. Было просто: темно — значит, ночь. Светло — значит, надо вставать и искать, чем кормить Катю и маму.

Она задремала. Ненадолго, на несколько минут. Ей приснилось лето, трава по пояс, и мама молодая, без седины, смеётся и зовёт её купаться на речку.

А потом что-то заставило её открыть глаза.

Она не знала, что именно. Может, скрип. Может, ветер. Может, просто чувство — то самое, которое бывает, когда на тебя смотрят.

Она подняла голову и посмотрела в окно.

Там, на голой ветке старого тополя, сидел ворон.

Чёрный. Большой. Он не шевелился, только смотрел прямо на неё красными глазами.

Маша замерла.

Ворон мигнул. Медленно, будто нехотя. И вдруг каркнул — один раз, коротко и громко. Звук разорвал тишину, как выстрел.

Маша вскочила, прижалась к кровати.

— Мам... — прошептала она.

Но мать не слышала. Она дышала — еле-еле, но дышала.

Маша снова посмотрела в окно.

Ветка была пуста.

---

Глава 4. Тропа смерти

Немного посидев, Маша поднялась.

Тело слушалось плохо — будто не своё, будто одолженное у кого-то на время и уже почти просроченное. Колени дрожали, когда она нагнулась за ведром. Пустое, оно всё равно казалось тяжёлым — костяным, чугунным, неподъёмным.

Она поставила его на санки, примотала верёвкой. Руки не гнулись от холода, пальцы распухли и потеряли чувствительность, но она затянула узел зубами, как учила мать прошлой зимой.

— Я скоро, — шепнула она в сторону кровати.

Мать не ответила. Катя во сне что-то пробормотала — может, про лето, про траву, про ту жизнь, которой они уже не помнили.

Маша вышла.

Снег скрипел под ногами, как сырая кость. Город молчал. Не тишиной — отсутствием. Ни собак, ни птиц, ни детских голосов. Только ветер, только где-то далеко — стук, похожий на работу сердца, но это был не пульс, это работал завод за Невой, если завод ещё держался.

Она знала эту дорогу наизусть. Каждый сугроб, каждый выступ, каждое место, где можно споткнуться о то, что уже не встанет.

Их было много сегодня. Больше, чем вчера. Лежали вдоль тропы, как брошенные куклы. Кто-то застыл сидя, прислонившись к стене. Кто-то уткнулся лицом в снег и так и остался.

Маша не смотрела. Она научилась не смотреть.

Но запах — от запаха нельзя было научиться.

Она зажимала рот платком и шла дальше. Впереди была вода. Без воды они умрут. Она уже почти не чувствовала страха. Страх требует сил, а сил не было. Осталось только: надо.

Надо принести воду, чтобы Катя могла пить. Надо, чтобы мать прожила ещё один день. А потом — ничего. Потом можно и упасть.

Она думала об этом спокойно, как о чём-то давно решённом. Я умру. Я знаю. Но сначала — вода.

---