Рокси Айнол – Белый пепел (страница 1)
Рокси Айнол
Белый пепел
Глава 1. Там, где кончаются дороги
1942 год.
Андрей отошёл от подвала на три шага и остановился.
Ноги не слушались. Он слышал, как там, внутри, всё ещё пахнет смертью — той самой, которую он принёс.
— Я положил ему фотографию, — сказал он в пустоту. — На грудь. Чтобы с ней... чтобы не один.
Ворон сидел на его плече. Тяжёлый, чёрный, молчаливый.
— Он её не видел. Он уже ничего не видел.
— Я знаю.
— Тогда зачем?
Андрей посмотрел на свои руки. Прозрачные, чужие, холодные.
— Чтобы я видел.
Пауза. Длинная, как вечность.
Ворон каркнул. Коротко, сухо, почти равнодушно.
— Ты усложняешь. Там, — он мотнул головой куда-то в сторону востока, — есть одна. Проще. Чище. Она даже не знает, что её уже выбрали.
— Кого?
— Девочку. Маша. Ей девять. Она умрёт через два года. От голода. И будет улыбаться.
— Почему от голода? — Андрей нахмурился. — В Ленинграде уже кончилась блокада.
Ворон каркнул — на этот раз длиннее, с хрипотцой, похожей на смешок.
— Блокада кончилась. А она — нет. Она будет таять. Своими руками. Своим ртом, который она закроет. Она перестанет есть, Андрей. Не потому, что нечего — потому что решит. Она узнает, что умирает, и ускорит это. Ради сестры. Чтобы той досталось больше хлеба.
Андрей молчал. Смотрел на свои прозрачные руки.
— Ты хочешь, чтобы я её забрал?
— Нет. Я хочу, чтобы ты посмотрел. Как она сама идёт к смерти. Как улыбается, когда в последний раз отдаёт сахар. Как ползёт прощаться, когда уже не видит и не слышит. Вот это, Андрей, — игрушка. Не та, что ломается от удара. А та, что ломает себя сама.
Ворон взлетел и закружил над руинами.
Андрей остался стоять. Один. Холодный. Мёртвый.
Где-то далеко, в 1944 году, девочка Маша в этот момент проснулась и улыбнулась маме.
Она ещё не знала, что её уже ждут.
И что она сама решит уйти.
---
Глава 2. Утро
Наступило утро, и Маша, проснувшись, ощутила запах пепла и хлеба.
Хлеба было так мало, что на целый кусок даже не пахло — просто память о нём, тонкая, как нитка. Но она не расстроилась. Она уже давно не ждала, что будет много.
Она повернулась к Кате.
Та лежала, свернувшись клубочком под старым пальто, и дышала так тихо, что Маша каждый раз замирала — вдруг не дышит?
— Катенька...
Она тронула сестру за плечо и тут же отдёрнула руку.
Катя была холодная. Не как живой человек, который просто замёрз, — а как та вода в ведре, что покрывается льдом за ночь.
— Катя!
Веки дрогнули. Медленно, тяжело, как ставни у заброшенного дома, Катя открыла глаза.
— Маш... я лето видела... — голос был тонкий, как тот хлебный запах. — Там трава зелёная...
— Погоди с летом. Смотри.
Маша разжала кулак. На ладони, на серой тряпице, лежал ломтик хлеба. Маленький, почти прозрачный, но настоящий. Его запах ударил в нос, и у обеих закружилась голова.
— Откуда?..
— Мама оставила.
Катя не спросила, где мама. Она уже знала, что мама не встаёт вторые сутки. Она просто смотрела на хлеб.
— Ешь, — сказала Маша. — Только медленно. Крошки не потеряй.
Катя взяла хлеб дрожащими пальцами. Поднесла к губам. Вдохнула. И вдруг замерла.
— А ты?
Маша уже убрала руки за спину. Сжала их так, что ногти впились в ладони. Улыбнулась.
— Я ела. Утром. Ешь, Катюш. Ты расти должна.
Катя посмотрела на неё долгим, взрослым взглядом. Слишком взрослым для пяти лет.
А потом отломила крошку и положила в рот.
За окном выл ветер. Иней на стенах поблёскивал в тусклом свете коптилки.
Маша смотрела, как сестра жуёт, и считала про себя: раз, два, три, четыре...
Она не знала, сколько ещё продержится.
Но знала, что Катя должна жить.
И уже тогда, в глубине, где-то там, где ещё не было ран, не было осколка в глазу и сломанной ноги, — уже тогда в ней жила эта странная, страшная правда: если придётся выбирать, я выберу не себя.
---
Глава 3. Мать
Маша сидела на табуретке у кровати матери.
Табуретка была старая, рассохшаяся, и каждый раз, когда Маша двигалась, она жалобно скрипела. Маша старалась не двигаться.
Мать лежала под грудой тряпья — старых пальто, рваных одеял, всего, что могло греть. Но она всё равно дрожала. Мелко, непрерывно, будто внутри у неё работал какой-то сломанный механизм.
— Мам, — позвала Маша тихо, чтобы не разбудить Катю в углу. — Мам, ты слышишь меня?
Мать открыла глаза. Они были мутные, как вода в луже перед замерзанием. Но когда она увидела Машу, в них что-то мелькнуло. Узнавание. Любовь. Боль.
— Машенька... — голос был сухой, как прошлогодняя трава. — Ты ела сегодня?