Роксана Гедеон – Звезда Парижа (страница 32)

Адель едва заметно вздрогнула, услышав такое. Она считала — о, конечно, это был нелепый расчет — что своими действиями в отношении д'Альбонов расстроит брак Эдуарда с Мари, а вышло всё наоборот. По крайней мере, так говорила графиня де Легон. Но она, говоря это, так испытующе и выжидающе следила за выражением лица Адель, что та была рада, заметив, что к ним направляется банкир Делессер.

Пройдя мимо Адель, он прошептал ей на ухо:

— Есть одно дело, моя дорогая, которое нам следует обсудить. Нас не должны видеть вместе. Ступайте в красный кабинет, я тотчас же последую за вами.

Видимо, предполагалось, что она знает, где находится этот самый красный кабинет. Адель заметила приказной тон Делессера, его необычную сдержанность — прежде он не стеснялся подолгу говорить, но сочла, что будет уместнее не обратить на это внимания. Расспросив лакеев, она нашла кабинет, прошлась по сверкающему паркету, подобрав шлейф, села в кресло, почти утонув в подушках, и подумала, пожимая плечами: «Что за странные разговоры он намерен со мной вести?»

Адель не слишком любила Делессера. Властный, богатый, твердо уверенный в том, что всё можно купить, он с самого начала посещал вечера мадемуазель Эрио и вел себя крайне бесцеремонно и небрежно в отношениях с ней. Она знала, что сперва он больше всех ее честил, а потом первый сдался, заметив, что нашелся первый охотник заплатить Адель цену, которую она заламывала. Крутой и безжалостный, он был, как она убедилась, способен на любую грубость. Собственного положения ему было уже недостаточно, и из обрывков фраз она догадывалась, что Делессер мечтает и о государственном поприще. Она слегка побаивалась его — уж слишком неукротимым он казался, словом, был не из тех мужчин, которыми можно легко помыкать, поэтому всегда прятала свои мысли и чувства от Делессера, лишь изредка вскользь позволяя ему догадаться о том, что она все-таки способна мыслить. Этот человек седьмым чувством почуял это и в последнее время стал, будто нарочно, задавать вопросы, касающиеся скорее жизни и знакомств Адель, чем постели. Теперь вот последовало это приглашение и столь странная фраза, брошенная почти на ходу.

Банкир вошел в кабинет неспешным шагом, как всегда, чуть расставив руки. Дорогой жилет серого шелка донельзя натянулся на внушительном животе — казалось, пуговицы вот-вот отлетят… Вообще Габриэль Делессер был разодет парадно: в синем фраке и белом галстуке, в туго накрахмаленном жабо и нанковых панталонах.

Его лакированные туфли поскрипывали при каждом шаге, и в целом банкир, несмотря на внешний лоск, не потерял чего-то глубоко плебейского, провинциального. Он запер дверь на замок (Адель даже подумала, уж не из похоти ли он пригласил ее сюда?), а когда повернулся к ней, она заметила, что его крупное, мясистое, с бульдожьей челюстью лицо кажется озабоченным, а глаза смотрят хмуро:

— Это вам, — довольно сухо сказал он, буквально сунув Адель в руки бархатный футляр. — Поздравляю с днем рождения.

Он сел, расстегнув пуговицы жилета, и уставился на молодую женщину, хмурясь еще больше.

— Какое внимание, — несколько небрежно сказала Адель, болтая ногой, с которой чуть-чуть соскочила атласная туфелька. В футляре оказались два парные браслета такой искусной работы, что казались вырезанными из целых сапфиров. — С чего бы это, господин банкир? Чему обязана?

— Хочу предложить вам кое-что. Правда, у меня есть сомнения…

Какие?

— Вы, душа моя, чересчур себе на уме. И вы чересчур молоды.

— Насчет этого не беспокойтесь, — заверила его Адель, разглядывая подарок. Дабы не выдать своего любопытства, она изображала полное безразличие. — Я только на вид молода, господин Делессер, на самом деле мне лет пятьдесят.

— Положим, я тоже склоняюсь к мысли, что вы подойдете.

Под его щеками заходили желваки:

— Это дело достаточно подлое, милочка, да еще и относится оно к тому, с чем вы, я уверен, доселе не сталкивались. Это дело скверное, но политическое и очень выгодное.

— Раз это дело подлое, — произнесла Адель усмехаясь, — стало быть, вы решили, что я для него подойду.

Делессер равнодушно ответил:

— Не будем скрывать, мадемуазель, вы пользуетесь весьма дурной славой… Больше того, поскольку вы делаете все, дабы ее приумножить, я склонен думать, что вы просто рождены для скверных дел и ваша порочность — результат рождения, а не воспитания.

Он заметил, что девчонка не позволяет заглянуть себе в глаза: веки ее были чуть опущены, ресницы бросали тень на щеки, и невозможно было понять, что у нее за взгляд там, под этой шелковистой завесой.

— В чем состоит это ваше дело? — спросила она, всё так же вертя в руках браслеты.

— Надо продать одного друга.

— Вашего друга?

— Нет, милочка, вашего.

— Моего? — Она передернула плечами. — Вы ошибаетесь. У меня нет друзей.

— Того, о ком я говорю, считают вашим приятелем.

Адель примерила один браслет на голое запястье:

— Не понимаю, о ком вы… и все-таки, неужто его судьба в моих руках?

Делессер улыбнулся скверной, сальной усмешкой:

— Не в руках, а в чем-то другом… затрудняюсь назвать это.

Она, казалось, не слышала или не поняла этой грубой насмешки. На ее лице лежала тень, глаз по-прежнему не было видно. Делессер лишь заметил, что она надела уже два браслета, вытянула руки и, как ни в чем не бывало, любуется ими.

— Неплохая работа, — сказала Адель наконец. — Так о чем же все-таки мы говорили, господин банкир? Вы так многословны.

Делессер наклонился к ней и, багровея, проговорил свистящим шепотом, задыхаясь при каждом слове:

— Я вам заплачу, так, что вы не будете в обиде, но только это надо сделать умело и держать язык за зубами, вы понимаете?

— Ничего пока не понимаю, — произнесла она ледяным тоном. — Ничего.

— Надо убрать одного человека.

— Кого?

— Жиске.

Наступило молчание. Адель, при всем ее хладнокровии и наигранном равнодушии, не смогла выдержать роль до конца, услышав имя Жиске.

Сказать, что она была удивлена, — значило ничего не сказать. Кто мог бы предположить, что Делессер не любит Жиске? О том, что между ними скверные отношения, никто не знал. Помедлив, Адель негромко спросила:

— Что вам от него нужно? Вы что же, мстите ему? Или метите на его место?

Делессер молчал, весьма грозно поглядывая на вздорную девчонку, сидевшую напротив, и взглядом приказывая не продолжать расспросы. Адель усмехнулась:

— Впрочем, тут и говорить нечего: вы явно желаете стать префектом, это у вас на лице написано…

Он молчал, в молчании угадывалось презрение: дескать, что ты можешь понимать, жалкая проститутка, и как смеешь расспрашивать, тебе отведена только роль исполнительницы! И, хотя Адель не знала, зачем Делессеру понадобилось обращаться именно к ней и как вообще он надеется устранить Жиске с ее помощью, она не на шутку разозлилась. Нет, смотреть на нее, как на пустое место — это уж слишком. Этот толстяк, на котором едва сходятся его жилеты, не моргнув глазом, предлагает ей предать Жиске, заранее считая ее подлейшим существом на свете — что ж, возможно, это и так, но как он-то может знать наверное? Жиске дал ей много, а что дал он? Жиске — крестный отец ее дочери, а кто такой для нее Делессер? Жестокое желание посмеяться над банкиром охватило Адель.

Она подалась вперед и весьма хищно спросила:

— А что, если я направлюсь сейчас к Жиске? Делессер задышал чаще, сдвигая брови.

— Вы? Если вы, мерзавка, к нему пойдете, вам придется понять, что такое Делессер и что бывает с теми, кого он считает своими врагами…

— Пустяки! — прервала его Адель с усмешкой, не давая понять, то ли она шутит, то ли говорит серьезно. — Что, по-вашему, влияние Жиске не стоит вашего влияния? Или, по-вашему, если я пойду прямо к королю, то он не защитит меня? Вы хоть знаете, что я почти член королевской семьи: два брата, Орлеанский и Немурский, — мои любовники!

Ее зеленые глаза искрились непонятным блеском. Она добавила:

— Скажите мне лучше прямо, отчего вам нужно убрать Жиске.

Делессер помолчал, превозмогая гнев, потом ответил:

— Его не любит король.

— Король?

— Луи Филипп сам отправит его в отставку. Но если это случится, скажем, полугодом раньше, то пойдет только на пользу Франции.

— И вы станете префектом?

— Да.

Банкир рассказал ей кое-что о том, почему Жиске перестал нравиться королю: считалось, нынешний префект проводит странную непонятную линию в отношении левых тайных обществ и республиканцев.

По Парижу свободно разгуливали участники лионских мятежей, люди весьма опасные. Ни одну из организаций обезвредить не удалось, и так далее.

— Королю это напоминает заговор полицейских властей против него самого, если вам угодно знать, — заключил Делессер. — Жиске слишком давит на него. Для настоящего монарха это невыносимо.

Адель молчала. Понемногу соображая, она стала складывать в уме отзывы о Жиске, услышанные ею в обществе, и то, что говорил Делессер, и приходилось признать: да, Луи Филипп был недоволен. Это осложняло дело. Если Жиске вскоре полетит со своего поста, зачем ей такой враг, как Делессер, в качестве префекта полиции? Конечно, Жиске был добр к ней, но ведь добр-то с умыслом. Ее вины нет в том, что он стал неугоден. Конечно, то не могло быть для нее оправданием, но… но, черт побери, какие-то дьявольские чувства рождались в душе Адель, когда она снова и снова обдумывала предложение Делессера, смаковала его и даже начинала находить что-то пикантное в сложившейся ситуации. Что и говорить, Жиске она не любила и относилась к нему настороженно. Что ее сдерживает? Честь? Совесть? А что такое совесть — только жупел, которым задурманивают слабые головы! Почему бы не сделать того, о чем просят? Почему бы не предать? Ведь это будет забавно, а какая жизнь без острых ощущений?