Роксана Гедеон – Звезда Парижа (страница 34)

— Ваша подлость, милочка, беспредельна.

— Полно, — небрежно сказала она, снова пряча руки в муфту. — Какая подлость? Вы поставлены в известность, так что обезопасьте себя. Право, вы слишком требовательны. Любому этого было бы достаточно.

— Он больше ничего вам не предлагал?

— Что бы он мог мне предложить? Разве я политик или хотя бы мадам Дон[10]? Вы, Жиске, подчас из-за своей подозрительности теряете способность трезво мыслить.

Наступило молчание. Жиске, больше ничего не спрашивая, смотрел на Адель: она сидела, чуть отвернув белокурую голову, длинная шея трогательно белела в облаке искрящегося меха, легкая усмешка на губах придавала профилю своенравность, крылья тонкого носа трепетали от чуть взволнованного дыхания.

Префект с тяжелой задумчивостью произнес:

— Вы очень изменились, прелесть моя. Раньше, когда я вас встретил, вы были добрее. — Адель полоснула его острым взглядом, но ничего не возразила. — Я смотрю на вас и думаю: как же все-таки странно и даже несправедливо… что такая красота… черт побери, такая невероятная красота и женственность дарованы Богом такой темной душе. Вы…

— О, вы, я вижу, ударяетесь в меланхолию. Так мог бы говорить мой духовник, а не вы.

— Ваш духовник? Зачем он вам? Приобретаете опыт, пытаясь соблазнять священников?

Она небрежно прервала его:

— Оставьте. Вы настроены чересчур пессимистично, так, будто вас собираются класть в могилу… Знаете, что говорит Тюфякин? Он знает, что я не безгрешна, но считает, что я так много удовольствия даю некоторым мужчинам, что вполне заслуживаю благодарности. Вот что думает человек, который любит меня по-настоящему.

Она быстро добавила:

— Хотите, я докажу вам, что я на вашей стороне?

— Каким образом?

— Мне кажется, Анри, я напала на след заговора.

Брови на ее светлом лбу нахмурились. Не вполне сознавая, делает, она стала говорить о поездке Мориса д'Альбона в Бордо, о том, сколь странных людей он посещает в гостиничных номерах и меблированных комнатах.

Жиске слушал, и его лицо мало-помалу прояснилось.

— Да-да-да, милочка, мне кажется, вы на верном пути…

— Это заговор в интересах герцогини Беррийской, не так ли?

— Возможно, возможно… Не знаю… Пришлите ко мне этого вашего Мартена, я его допрошу… Потом, конечно, надо будет установить наблюдение. Это, черт возьми, очень хорошо с вашей стороны!

— Что?

— То, что вы сказали это мне, а не берегли такой выигрышный материал для Делессера… Прошу прощения за грубость, Адель. Вы понимаете, в каком напряженном состоянии я нахожусь: Делессер везде под меня роет…

Адель молчала, едва заметно кусая губы. Приходилось задуматься о том, что она натворила. Нет, сожаления не было. Просто… просто информация, которую она передала сейчас Жиске, могла бы затронуть не только Мориса, но и Эдуарда. Может, она подсознательно хотела этого? В ней жила какая-то нелепая потребность причинять боль, бить как можно неожиданнее и сильнее. Любовь к графу де Монтрею порой совершенно затухала, ибо слишком сильна была обида и ненависть: хотелось сделать что угодно, поступить как угодно жестоко и бессмысленно, но обратить на себя внимание…

А вообще-то внутри Адель царило смятение, такое, что голова шла кругом и хотелось укусить себя за пальцы, лишь бы все прояснилось. Она была как в тумане, действовала Наощупь… и к этому общему сумбуру примешивалась такая тоска, что чувствовала себя Адель невыносимо тягостно и скверно.

— Вы представляете, что за обвинения они выдвигают против меня? — продолжал префект, увлеченный своей темой. — Будто слишком много появилось левых, и повсюду они строят заговоры и адские машины! Да разве Жиске в этом виноват? Разве Жиске, посадив преступников на скамью подсудимых, отпускает их на свободу и милует? Нет, это делает король. Ему, видите ли, хочется прослыть милосердным и гуманным, а еще это делает Палата пэров, но уж никак не я…

Адель взглянула на него, задумалась, и в памяти неожиданно всплыл тот октябрьский вечер, когда она, совсем еще девчонка тогда, испуганная и подавленная, сидела в полицейском участке, ожидая, когда ее заберут в тюрьму, ибо денег уплатить штраф у нее не было, и увидела вдруг невысокого властного человека в черном сюртуке. Она помнила, как он взглянул на нее и сказал: «Да нет, напротив… мадемуазель вовсе не знает себе цены». Потом дал ей двадцать франков, и она бежала, как сумасшедшая, к ближайшей кондитерской, чтобы за его деньги купить кренделек с орехами…

Прощаясь с ним в тот самый первый раз, она пообещала Жиске: «Я докажу, что знаю, что такое благодарность». Как же она собирается доказать это сейчас? Как объяснит Дезире, если та спросит, почему крестный отец их ненавидит? Ей было несколько тяжело вспоминать все это, ибо такие мысли вызывали сентиментальные чувства, стыд и сожаление, а это было вовсе не нужно. Это было в ее положении роскошью. И, черт побери, как бы Жиске ни был хорош, не стоит его идеализировать. От нее он тоже многое взял. Прерывая его, Адель неожиданно сказала чуть хрипловатым голосом:

— Анри, раз вы уже здесь, едемте ко мне.

Он, будто застигнутый врасплох, ответил не сразу.

— Адель, я так занят… и столько разных забот с этой проклятой префектурой, что я не уверен…

Она поняла его.

— Успокойтесь. Я сделаю так, что вы оживете и сможете, обещаю. А если нет, тоже не беспокойтесь: мы просто побудем вместе. Поедемте, господин префект… Вы же знаете, как бывает хорошо, когда я сама хочу сделать приятное.

2

Карета князя Тюфякина остановилась у одного из домов на улице Озурс, где помещался банк. Был слегка морозный, светлый день середины января.

Из экипажа вышла светловолосая женщина в шляпке под вуалью, одетая в костюм, в котором несколько раз появлялась на Елисейских полях мадемуазель Эрио. То была Жюдит, переодевшаяся госпожой. Она вошла в банк и прошла на условленное место. Пробыть здесь она должна была по крайней мере час.

В то же время другая женщина, Адель, одетая куда скромнее — в будничный наряд своей горничной — и тоже спрятавшая лицо под вуалью, прицепленной к дешевой шляпке гризетки, на наемном извозчике приехала на Итальянский бульвар, спрыгнула на землю, нырнула в толпу, на мгновение затерявшись в ней, и вынырнула у небольшого бистро, где ее встретил человек Габриэля Делессера. Они вошли в бистро, вышли через черный ход, сели в экипаж, который их дожидался, и через четверть часа Адель, поднимая вуаль и задыхаясь, входила в мэрию восьмого округа, где была назначена церемония.

— Я не слишком опоздала?

— Ничуть не опоздали, — ответили ей.

Делессер, боясь себя скомпрометировать даже в малейшей степени, в мэрию не явился. Правда, свидетели, мэр и сам жених были надлежащим образом подготовлены — кстати сказать, будущего своего мужа Адель увидела впервые в день бракосочетания.

Ей сказали, что он еще молод, что он студент Политехнической школы, что летом он будет держать экзамены на звание горного инженера и в будущем начнет заниматься столь выгодными нынче железными дорогами.

Ее уверили, — впрочем, на слово она ничему не верила, и всё было записано в брачном контракте — что он нисколько не будет ей мешать, что вскоре он даже покинет Париж и уедет в Лион, а то и вообще за границу. Звали его Ксавье Иньяс Оммер де Гелль. Адель, выходя за него, приобретала аристократическую фамилию. Его предки стали дворянами при Наполеоне, но это тоже в некоторой степени ценилось. Впрочем, несмотря на эти сведения, молодой человек оставался для нее темной лошадкой, и даже то, что она его увидела, ничего не изменило.

Ему было от силы лет девятнадцать. Чуть выше Адель ростом, он был еще по-юношески худощав и даже несколько хрупок, однако взгляд его серо-голубых глаз показался мадемуазель Эрио просто стальным. У него красиво вились густые темно-русые волосы, лицо было классически правильно, без сомнения породисто и даже, можно сказать, красиво. Возле уха был заметен небольшой шрам. Ресницы у него были по-женски длинные, и он скрывал за ними выражение глаз — то же было свойственно и Адель, и она невольно развеселилась, уяснив, что они в чем-то родственные души.

— Мадемуазель, — приветствовал он ее. — Вся моя жизнь без остатка принадлежит вам.

— Благодарю. Дар, без сомнения, ценный… Надеюсь, мы с вами составим прекрасный дуэт.

Ксавье ничего не ответил на эту скрытую насмешку в ее словах, снова взглянул на свою невесту и, пожимая плечами, сказал:

— Никак нельзя было ожидать…

— Чего?

— Что мне подберут такую красивую жену. Право, жениться на такой женщине весьма и весьма опасно…

— Вы мрачно настроены, господин де Телль.

— Я обречен быть рогатым, не так ли? — спросил он с неожиданной усмешкой, и на лице его промелькнуло что-то не по его возрасту порочное. — Бороться за вас нет смысла. Никто, мадемуазель, не может иметь исключительного права любоваться, скажем, луной.

— Не беспокойтесь, — отрезала Адель. — Вам не придется за меня бороться. Я сама выбираю себе мужчин, так что ваши услуги мне не потребуются.

Больше они ничего не сказали друг другу. Мэр провел церемонию бракосочетания, они чинно поцеловались под трехцветным флагом, поздравили друг друга и разошлись. Адель больше всего боялась, что кто-то проведает об этом невероятном браке. Она была настолько высокого о себе мнения, что не хотела менять фамилию Эрио, которую уже прославила, на пусть и аристократическую, но совершенно неизвестную Оммер де Телль.