Роксана Гедеон – Звезда Парижа (страница 21)
Адель неспешно приблизилась к Лувреру и, наклонившись, поцеловала в щеку.
— Ну вот, сударь, — сказала она, — первое вы получили, что же касается остального, то лишь вы имеете право решать…
— Увы, моя красавица, смеясь, Луврер развел руками, — как бы горячи ни были мои намерения, тело им не повинуется. Это была шутка с моей стороны, Адель, я принял участие в этой забаве развлечения ради — я, старый грешник, всё пытаюсь не отставать от других… Увы, Адель, больше вам этой ночью ничего от меня не дождаться.
Он сделал знак, и лакей взялся за инвалидное кресло, увозя Луврера из зала. Адель обернулась к остальным:
— Полагаю, господа, никто не скажет, что я не исполнила своих обязанностей.
Делессер сердито произнес:
— Плевать мы хотели на это. Сегодняшняя ночь все еще остается неразыгранным лотом. Или, может быть, вы получили деньги этого паралитика и решили оставь нас с носом? Я требую, чтобы кто-то был избран уже на эту ночь — кто-то более дееспособный, чем этот старый Луврер!
— Вы так грубы сегодня, господин банкир, — сказала Адель холодноватым тоном. — Я даже думаю: а уж не себя ли вы мне изо всех сил навязываете?
— Я плачу, черт побери!
— И я плачу, — раздался громкий хриплый голос.
Из другого конца зала, покачиваясь, шел высокий массивный человек, обрюзгший и постаревший от бесконечной пьянки, черноволосый, развязный, с лицом таким бледным, что его можно было бы принять за мертвого. Грубо, даже слегка угрожающе он проговорил:
— Я плачу вдвое против того, что дают, черт возьми… Я дам этой девке двести тысяч, иными словами, десять тысяч франков ежегодной ренты… Что вы скажете на это? Может, устроим небольшой аукцион? Будем драться, как петухи, из-за этой шлюхи!
У Адель кровь отхлынула от лица. Этот Жак Анрио, марсельский помещик, окинул ее таким ужасным взглядом, что она почти попятилась. Было что-то просто кошмарное в этих черных, как угли, тупо-жестоких и беспробудно-пьяных глазах.
— Ваше предложение серьезно? — спросила она.
Он нашел в себе силы кивнуть и пробормотал в ответ что-то нечленораздельное. Адель мгновение молча смотрела на него, превозмогая невесть откуда взявшийся страх.
Потом — как часто с ней бывало — дерзость и злость пересилили, она шагнула вперед и взглянула на пьяного марсельца с полным самообладанием. «Черт возьми, было бы чего бояться! — подумала она с отвращением. — Будто не все мужчины одинаковы. Никто из них не откроет мне ничего нового, любого из них я сумею поставить на место, а уж этого тупого и дикого южанина — тем более. И совершенно напрасно он смотрит на меня такими глазами — я вовсе не труслива!»
Да, трусости в ней действительно не было, но на миг, совершенно неожиданно, ей стало так больно, что она поднесла руку к шее, опасаясь, что боль не даст ей дышать. Нелепое, ненужное, несвоевременное воспоминание вдруг всплыло у нее в голове: когда-то давным-давно — казалось, прошло сто лет — она была с Эдуардом в Нейи, он поцеловал ее на берегу Сены, а она спросила трепетно и наивно, задерживая в груди взволнованное дыхание: «Что я должна делать дальше?…» Было ужасно даже представить тогда, что в ее жизни будет какой-то иной мужчина, кроме Эдуарда. И даже потом, с Лакруа, она еще была, можно сказать, невинна, ибо ей было противно и стыдно иметь с ним дело. Теперь оставалось лишь посмеяться над этим. Теперь она потеряла всякий стыд, и отвращение было ей почти незнакомо — до того она научилась отгораживаться душой от своего тела, абстрагироваться от происходящего. Наверное, так и надо было. Но почему же на какой-то миг ей стало настолько больно, душно и одиноко?
Разом отбросив все эти мысли, она подняла голову и, скрыв замешательство, очень спокойно произнесла:
— Как видите, господа, эта ночь куплена. Поскольку мне ее совсем не хочется, дабы вы, как петухи, дрались из-за шлюхи, я сама делаю выбор и выбираю того, кто дает больше. Думаю, это всем будет понятно. Что касается остальных, — она улыбнулась, — то им можно посоветовать только одно: выстроиться в очередь.
В очень большой, затянутой драгоценными персидскими шелками спальне царил еще утренний беспорядок. Повсюду пестрели яркие пятна платьев, выложенных горничными для того, чтобы госпожа могла выбрать туалет на сегодняшний день. Высились большие корзины с только что принесенным свежим бельем. Одна служанка меняла цветы в вазах — цветов здесь было множество, другая раздвигала кружевные занавески и парчовые портьеры. За окном непрерывно моросил холодный ноябрьский дождь, но здесь, в спальне, отличающейся почти кричащим великолепием убранства, так жарко пылал камин, что и мысли не было об осеннем ненастье.
Сама хозяйка сидела на постели в голубом кружевном платье работы мадам Мортэн — его юбки веером разметались по атласному одеялу, и, опершись на подушку, лепетала что-то маленькой Дезире. Девочке было уже восемь месяцев. Она уже могла сидеть, а переворачиваясь на животик, легко приподнималась на ручках. Ребенок изменился за то время, что минуло после их отъезда из Вилла Нова. Дезире похорошела, расцвела, разрумянилась. Светлые мягкие волосы курчавились на голове, взгляд стал осмысленным — теперь она безошибочно узнавала свою маму среди всех, улыбалась ей беззубым ротиком и тянула к ней пухленькие ручонки. У Дезире была теперь чуть золотистая кожа — такая же, как у Адель, только еще нежнее, а глаза так и остались ярко-голубыми.
— Голубоглазая блондинка, — пробормотала Адель, не в силах не смеяться: Дезире зажала ее палец в своей ручонке и держала крепко, упрямо, своевольно, поглядывая на мать почти лукаво. — Ах, моя дорогая, наверное, никак тебе не хочется изменяться. Ты решила стать одной из Монтреев. Так и быть, хоть ты мне будешь напоминать…
Она умолкла, не договорив. Жюдит осторожно расчесывала длинные золотистые волосы своей хозяйки, шепотом докладывая о посетителях, желающих встретиться с мадемуазель Эрио в это утро. Приходили торговцы, модистки, кредиторы, представители тех людей, которые хотели бы получить то, что уже получил Жак Анрио и некоторые другие.
Адель никого сегодня не хотела видеть, кроме Полины Мю-эль. Эта черноволосая проститутка принесла ей нынче новый список — так называемый «тариф Пале-Рояль» — краткое описание самых известных уличных женщин, промышляющих в Париже, ибо их контингент, принимаемый в доме Тюфякина, Адель считала нужным время от времени менять. За обеспечение дам полусвета высокооплачиваемой работой в своем салоне она брала с каждой по пятьдесят процентов от улова, и хотя посреднический процент был небывало высок, уличные девушки легко соглашались с ней делиться — на парижских бульварах подобные заработки им и не снились. Поэтому Адель вела себя с ними, как полновластная хозяйка, и тасовала их, как колоду карт. Неизменной была только Полина, к которой Адель испытывала некоторое доверие и которая всегда пользовалась успехом.
Нынче она внимательно просмотрела список, представленный мадемуазель Мюэль, в котором блистали всякие «Соланж с буйным темпераментом» и «Жозефины с густой черной шевелюрой, отдающиеся за три франка», потом несколько раздраженно сказала:
— Мне нет нужды читать всё это. Я уже говорила: найди мне блондинок, чистоплотных и привлекательных. Платья для них — за мной… И желательно таких, которые бранятся в меру, а не как извозчики.
— Непременно должны быть блондинки?
— Да, на них больше всего спрос… я ведь блондинка, а они как бы заменяют меня. Они предпочтительнее.
— У меня есть на примете несколько, — сказала Полина. — К примеру, мамаша Сэнвиль, у нее шесть дочек, и все светлые, и Жаклин с улицы Робан, только она со стариков берет вдвое больше…
— Подробности мне не нужны, — прервала ее Адель. — Всех этих твоих девочек я едва в лицо запоминаю. Главное, чтобы они были почище да повоспитанней.
Жюдит с тихим смешком вмешалась в разговор:
— И не совестно ли вам говорить такое при малышке?
Адель передернула плечами:
— Не лезь не в свое дело, дорогая. Я позабочусь о Дезире, когда придет время, а сейчас она еще слишком мала, чтобы что-то понимать.
Как бы там ни было, Жюдит затронула вопрос, над которым Адель уже ломала голову. Обстановка, которая царила в доме, была не для маленьких детей. Гортензия, когда очутилась перед подобной дилеммой, предпочла скрывать от дочери свой образ жизни; Адель выросла в пансионе, не догадываясь о занятиях матери. Но пошло ли ей это на пользу, если в конце концов она стала такой, как сейчас? Надо ли удалять Дезире, когда та чуть подрастет?
И сможет ли Адель расстаться с малышкой, как раньше мать рассталась с ней самой?
Всё это было слишком сложно, и Адель предпочла не задумываться над этим сейчас. Время всё поставит на свои места. А Дезире… видит Бог, Адель никому не хотела ее отдавать, а уж тем более в руки чинных, скромных и холодно-благовоспитанных классных дам.
Служанка, вошедшая в спальню, объявила:
— Его сиятельство уже принимают ванну. Завтрак будет через полчаса. Что предпочтет мадемуазель: первым делом завтракать или сперва принять посетителя?
— А что за посетитель? — осведомилась Адель равнодушно.
— Некий виконт д'Альбон, мадемуазель. Я сказала, что вы не принимаете, но он настаивает на свидании. Он ждет сейчас в оранжерее, мадемуазель.