Роксана Гедеон – Звезда Парижа (страница 20)
Адель пожала плечами:
— А мы-то удивлялись, отчего его нынче нет…
В зал только что вошел молодой драгун, худой нервный юноша лет двадцати трех, темноволосый, с большими черными глазами. Вся его фигура, высокая и худощавая, казалось, выражала смятение и нетерпение. Лицо у этого человека было такое, какое бывает только у мечтательных, экзальтированно настроенных натур. Едва увидев хозяйку, он, чуть ли не расталкивая гостей, направился ней. Глаза его горели. Адель холодно наблюдала, как он приближается. Бог весть почему, но она терпеть не могла искренне в нее влюбленных людей; ей хотелось причинять им боль.
А поскольку Альфред де Пажоль, тот самый драгун, что когда-то выиграл ее туфлю, был совершенно искренне в нее влюблен, почти месяц ходил за ней по пятам и творил всяческие безумства, домогаясь взаимности, этому юноше она хотела устроить нечто особенное. Просто так. Ни за что… Лишь бы он был так же несчастен, как она.
С холодной, даже недоброй усмешкой она спросила:
— Ну, что за чепуху вы станете говорить на этот раз?
— Адель, не притворяйтесь, я чувствую, вы не такая. Может, кто-то сделал вас такой, но внутри вы вовсе не злы.
Она вспыхнула, захлопывая веер:
— Черт побери! Будете говорить такое девушке, на которой пожелаете жениться… А со мной, может быть, вы поговорите о деньгах?
— Может быть, если вы считаете это самым главным.
Тон его был странен. Адель произнесла:
— Альфред, я прошу вас не отвлекать меня попусту от дел. У меня множество забот…
— Я принес вам сто тысяч.
На какой-то миг между ними наступило молчание. Адель была не то что удивлена, скорее насторожена: казалось, повторяется история с Морни. У Альфреда де Пажоля не было иных денег, кроме жалованья…
Но у Пажоля слишком пылали глаза и слишком он нервничал — скорее всего, это было вызвано нетерпением, чем обманом. Да и вообще он был честен до смешного…
Адель негромко спросила, скрывая за веером свое замешательство:
— Это правда?
Он кивнул, глядя на нее с жадностью и мольбой одновременно.
— Это так, Адель… Я решил купить вас, раз иные пути заказаны. Я вообще дошел до такого состояния, что на всё готов…
— Откуда вы взяли такую сумму? — перебила она его.
— Я ограбил своего дядю. Завтра, я уверен, всё откроется и меня отдадут под суд, но сегодня…
В этот момент банкир Делессер, всё время ревниво наблюдавший за Адель и заметивший, как Пажоль отозвал ее в сторону, как они переговаривались — их уединение само по себе было подозрительным, произнес, обращаясь к Патюрлю:
— Черт побери, она выиграла! Будь я проклят!
— Что вы хотите сказать?!
— Будь я проклят, он принес ей деньги! Мерзавка получила свое! Ах ты Боже мой!
Лицо Патюрля побагровело. Он насилу навел лорнет на Пажоля:
— Этот мальчишка? Вы шутите! И почему, собственно, я должен уступить этому…
Не дослушав его, Делессер ринулся вперед, громовым голосом, полным возмущения и ярости, оглашая зал:
— Черт побери! Что это такое? Почему никто не спросил меня?!
Зал умолк. Слышно было лишь то, как все разом поворачиваются в ту сторону, откуда слышался. шум. Адель, еще не вполне сообразившая, что сказал ей Пажоль о своем дяде, была несколько застигнута врасплох. Лицо у нее было бледное, когда она обернулась к Делессеру:
— Что вам угодно, господин банкир? Не понимаю вас.
— Отлично понимаете, маленькая плутовка! — проревел Делессер так громко, что услышали все. — Я даю сто тысяч, потому что я сошел с ума! Да! Я так хочу спать с вами, что перестал быть банкиром! И, черт побери, я настолько обезумел, что даже не стыжусь в этом признаться — я, известный человек, уважаемый гражданин, порядочный семьянин!
Он шел прямо на нее, расставив руки, в глазах его горел яростный похотливый огонек, не такой уж естественный для пятидесятилетнего степенного человека, и следом за ним, казалось, все мужчины поднялись и пошли вперед, к Адель, позабыв о бокалах, зажатых в руке. Каждый в этот миг задавал себе вопрос: «Неужели ее вправду стали покупать за такую цену? И неужели ее куплю… не я?!»
— Я даю сто тысяч! — крикнул Патюрль из другого конца зала.
— Черт подери, и я! — со злостью прорычал кто-то.
— Пожалуй, и я, — раздался полунасмешливый-полумеланхоличный голос Луврера, паралитика, которого возили в коляске, несметно богатого человека, для которого выбросить сто тысяч ничего не стоило. — Да, я тоже согласен платить и удовольствуюсь одним только поцелуем…
Старик Луврер очаровательно подшутил над ситуацией. Многие засмеялись, но круг мужчин, домогавшихся Адель, всё увеличивался, всё новые люди выступали вперед, заявляя о готовности платить.
— Я заплачу лишь бы не отстать от других, из одного только честолюбия… ибо чем я хуже?
От обилия жадных глаз, испепелявших ее взглядами, Адель на миг стало не по себе. Казалось, все, кто лишь заявил о том, что заплатит, уже считали ее своей собственностью, и на минуту она всерьез забеспокоилась, уж не бросятся ли они на нее все сразу. Лицо ее было совершенно бледно, но она в конце концов сумела совладать с собой, и ее зеленые глаза почти ни на миг не потеряли огня и смелости. Жестом останавливая эту вакханалию мотовства, она сказала улыбаясь:
— Имейте терпение, господа. Не все сразу… Все сразу никак невозможно.
— Надо бросить жребий, — властно сказал банкир Делессер.
Альфред де Пажоль, ошеломленный тем, что происходит, и ни на шаг не отходивший от Адель, словно готовый драться за нее, в крайнем возмущении воскликнул:
— Что это такое?! Я пришел первый и никого из вас не звал!
— Пустяки! — грубо оборвал его Патюрль тем тоном, каким говорят с назойливым мальчишкой. — Кому есть дело до того, что вы пришли первым? Здесь все имеют равные права…
— Да, верно, — сказала Адель с холодной улыбкой. — Бросим жребий — это, по-моему, самое разумное решение. Бумажки сейчас же будут нарезаны…
Глаза Альфреда сделались безумными. Вне себя от отчаяния, он проговорил, так, чтобы слышала только она:
— Адель, вы же знаете… Как вы можете быть столь жестоки? Завтра я иду под суд. Я пожертвовал будущим ради вас. Будьте справедливы. Я уже не прошу любви, я хочу только справедливости…
Не глядя на него, Адель повторила:
— Жребий — лучшая справедливость. Не так ли, господин де Пажоль?
Своим тоном, равнодушным, ледяным, она ясно давала понять, сколь мало для нее значит его жертва. Что ей, в самом деле, до того, что завтра он пойдет под суд? Она никого не подстрекала грабить…
— Впрочем, — добавила Адель усмехаясь, — вы, господин де Пажоль, как и все, имеете право принять участие в розыгрыше.
— Розыгрыше? Да как же вас не возмущает это слово?!
Делессер, краем уха услышав этот возглас Альфреда, с ненавистью глянул на молодого человека:
— Э-э, бросьте! Мадемуазель избрала для себя роль вещи, которую разыгрывают, такова была ее воля, а уж нас упрекать абсолютно не в чем, мы все — лишь стая самцов, и это она довела нас до такого… Здесь царствует порок, юноша, а если вы слишком нежны для этого, убирайтесь петь дифирамбы невинным девицам. Здесь собрались люди, которые знают, чего хотят…
Множество взглядов, устремленных на Пажоля, были тому подтверждением. Молодой человек посмотрел на Адель, но она словно намеренно не замечала его. Более того, ледяная улыбка была у нее на губах. Она говорила с кем угодно, только не с ним, успокаивала, заверяла, раздавала обещания, и Альфред понял, что нужен ей в эту минуту меньше всего. На миг его охватило злобное желание ударить ее, унизить на глазах у всех, потом это желание было заслонено мыслью: «Как же она должна быть несчастна. Поразительно: такая красивая и молодая и такая несчастная… и всего поразительнее, она сама себе создает несчастье», — и злости Альфред больше не испытывал, осталось лишь бесконечное сожаление. Участвовать в этом позорном розыгрыше он счел унизительным для себя, а еще больше для Адель.
Чувствуя тоску при мысли о том, что с ним будет завтра, он какое-то время раздумывал, не находя выхода.
— Прощайте, Адель, — с бесконечной грустью сказал он наконец. — Прощайте, мы, скорее всего, больше не увидимся.
Она оглянулась:
— Вы забыли свои деньги, господин де Пажоль.
— Мне они уже не понадобятся. Возьмите их себе — надеюсь, они принесут вам счастье.
Не в силах видеть то, что происходит, наблюдать скверные взгляды, устремленные на нее, Альфред вышел. Мадемуазель Эрио смотрела, как он удаляется, кусая губы, испытывая то ли удивление, то ли замешательство. Про себя она решила, что отошлет ему эти деньги обратно хотя бы потому, что в доме Тюфякина не должны находиться какие-либо вещественные доказательства ограбления.
В зал вошла Жюдит с нарезанными бумажками, и мысли Адель об Альфреде были прерваны. Жестом она пригласила желающих тянуть жребий, а сама со стороны с усмешкой наблюдала за этой возбужденной толпой, нервно постукивая ручкой веера по пальцам. «Видимо, — подумала она, — Альфред был в чем-то лучше их — даже не видимо, а точно. Тогда почему же мне легче иметь дело с ними… и неужели так будет всегда?»
Едва развернули бумажки, громкий смех разобрал всех: судьба выбрала среди полутора десятков мужчин самого богатого и самого немощного, старика Луврера, который обещал довольствоваться одним лишь поцелуем и, очевидно, вправду ничего больше сделать не мог.
— Черт побери, это уж действительно какая-то насмешка, — пробормотал Делессер, еще не веря в то, что произошло.