Роксана Гедеон – Звезда Парижа (страница 18)
Жизнь Адель была довольно приятна, но она ни на минуту не оставляла своих планов. Ей необходимо было состояние, и за него она собиралась бороться.
Внешне это никак не проявлялось. По-прежнему где-то раз в неделю к ней ездил Жиске и герцог Орлеанский. Отношения с префектом полиции были ровными и дружескими, но не откровенными.
Адель уже ничего к Жиске не чувствовала и, хотя отдавалась ему очень страстно и умело — чтобы, не дай Бог, его пыл не угас — его, умного человека, не покидало подозрение, что его просто используют, что потеряй он свой пост, их связь стала бы для Адель обременительной. С Фердинандом было иначе — с ним она встречалась охотно и даже рассказывала ему кое-что о своем прошлом. Он был единственный, кроме Тюфякина, человек, которого Адель могла бы назвать другом. Он принимал ее такой, какая она была, и, вероятно, встал бы на ее сторону, что бы она ни совершила.
От Филиппа Адель, к огромному своему счастью, не забеременела, поэтому злость ее быстро прошла. Сам же герцог Немурский, случайно встретившись с Адель в Булонском лесу; предпочел сделать вид, что всё забыл. Скрепя сердце, они помирились, и примирение стало полным после того, как Филипп, исполняя давнее полузабытое обещание, принес мадемуазель Эрио адрес Полины Мюэль, черноволосой уличной проститутки, вскочившей на стол во время офицерской оргии в Компьене. Он не знал, зачем это Адель, да ему и безразлично было.
Она же, получив этот адрес, была чрезвычайно рада. В тот же день они с Жюдит сели в коляску и направились к кварталу Нотр-Дам-де-Лоретт, знаменитому обиталищу уличных женщин, гнездившихся в убогих мансардах или публичных домах. Женщин этих называли лоретками. Не без труда разыскав квартиру Полины и поговорив с полуголой, развязной, аппетитной хозяйкой, Адель быстро пришла к соглашению, отдав проститутке сто франков.
Выходя, она с насмешливым торжеством сказала служанке:
— Ну, вот! Теперь можно сказать, уже всё улажено. Теперь у Адель Эрио будет выездной публичный дом — не правда ли, до такого еще никто не додумался? Мне кажется, господа мужчины будут в восторге.
— Почему вы решили устраивать приемы именно по четвергам? — спросила Жюдит.
Адель вслух ничего не ответила. Может, четверг — это была просто случайность. Или, может, она хотела составить конкуренцию знаменитым четвергам, которые устраивала Антуанетта де Монтрей? Мать Эдуарда, женщина, вызывавшая у Адель одну только неприязнь, имела чудесный салон.
— Я отобью их у нее, — сказала Адель вполголоса, имея в виду завсегдатаев салона графини де Монтрей мужского пола. — Им станет у нее скучно…
Для Жюдит ее слова остались загадкой.
— Божоле[8] у нее великолепно, — признал наконец банкир Делессер, — пожалуй, здесь, в этом доме, праздник божоле получился блистательнее, чем в любом ресторане, лучше, чем даже в Роше де Канкаль.
— Вам, как уроженцу Лиона, можно верить, — отозвался кто-то.
Шарль Дюшатель, молодой красивый депутат Палаты, в замешательстве произнес, опуская лорнет:
— У меня есть подозрение, господа, что наша очаровательная хозяйка переманила кого-то из знаменитейших поваров в Париже. Невозможно даже предположить, кто, кроме них, мог бы готовить такие ужины.
Делессер усмехнулся:
— А я вам даже скажу, чья это рука. Клянусь вам, это дело Моне — кухня точь-в-точь его, только с большим размахом.
— Но Моне служит у мадам де Монтрей, это всем известно!
— В этом-то и загадка. Но поверьте мне, я известный гурмэ[9]: только Моне мог это сделать, а уж каким способом — этого я не знаю.
Дюшатель с сожалением произнес:
— Как бы там ни было, я уверен, мадемуазель Эрио не вернет своих расходов.
— Да и на какие деньги эта шлюха устраивает такие приемы? Неужели Тюфякин до такой степени слеп?
— Господа, что за слова! — возмутился галантный Дюшатель. — Это уж ни на что не похоже. Говорить так — это даже неблагодарно…
— Черт возьми, Дюшатель, но вы же видите, чего она добивается. Дело мужской солидарности не дать ей нас околпачить — да-да, я говорю серьезно…
Единственное, в чем были все согласны — это в том, что приемы, которые уже четыре раза устраивала Адель Эрио в тюфякинском отеле, должны обходиться очень дорого. Подобное можно было встретить в роскошных ресторанах, но там за это брали деньги, а здесь гости принимались бесплатно. Да еще с размахом, который не часто встречался даже в Париже.
Стол, сверкающий хрусталем и севрским расписным фарфором, тянулся вдоль всего обеденного зала, украшенного тысячами роз и задрапированного персидским шелком. Поскольку нынче, в ноябре, действительно начинали пробовать божоле из нового урожая — вино из области близ Лиона — на столе было вдоволь соответствующих закусок: колоритные ассорти из лионских колбас, лионские пончики, сладкие яйца «в снегу», груши и сливы в вине божоле. Индейки были роскошно украшены изумрудными виноградными гроздьями и золотистыми апельсинами. Розовые крабы нежились на свежих листьях салата, губчатые пористые суфле обнимали белоснежные ломти осетра; ароматные ломти ветчины — особое блюдо — были чуть протушены в густом коричневом соусе.
Филе камбалы, окруженное гарниром из лука шалота, блестящих олив и зелени являло взору настоящее живописное полотно. Очень заманчиво выглядели салаты из жареных перепелов и грибов, консоме из рябчиков, филе цесарки и подкопченные спинки молодых поросят Сыры были разнообразны, торты легки, воздушны и пышны, как бальные платья дам. Тёплую бархатную природу красных вин подчеркивали плетеные соломенные корзиночки, а элегантное достоинство белых хранил холодный блеск металлических ведерок, в которых отражался трепетный свет свечей,
В других залах звучала музыка, вальсировали пары, прохаживались женщины — довольно прилично одетые, привлекательные, чисто вымытые и хорошо причесанные, но чем-то не дотягивающие до звания светских дам. Возможно, виной тому были развязные манеры и разбитная походка. Наблюдая за ними, Делессер произнес:
— Надо же, она пригласила сюда девок с улицы — я уверен, многие узнают среди них тех, кого когда-то покупали. Это ни на что не похоже. Если это бордель, то я требую, чтобы здесь всё было откровенно. Что она, черт возьми, из себя строит?
— Девицы пользуются успехом. А как же вы хотите? — Молодой Эдгар Ней, ловкий кавалерист, усмехнулся. — Это очень забавная выдумка. Кто-кто, а уж я к концу вечера, после всех этих улыбок плутовки Адель, после ее пения и особенно после того, как она спляшет, — я, господа, пребываю в крайне распаленном состоянии.
Девушки тут как раз кстати.
— Вы думаете о ней, когда покупаете их, не так ли? Какой самообман!
— Что делать! — беспечно возразил Ней. — Я ее обожаю, но денег у меня нет. Ничего не поделаешь… Я рад хотя бы ходить сюда. Да и горничная у нее очень смазлива. Ах, поверьте, господа, Адель заслужила нашу благодарность хотя бы тем, что веселит нас.
Пока он говорил, все невольно наблюдали за Жюдит, кокетничающей с заезжим богатым американцем. Горничная Адель просто преобразилась: стройная, ловкая, живая, в легком платье из светлого шелка, с открытыми руками и плечами, русоволосая и сероглазая, она могла бы сейчас сойти за красавицу и, по-видимому, хорошо это сознавала. Можно было предположить, что американец предлагает ей деньги. Она почти сидела у него на коленях, хотя, в целом, на вечерах у Адель, вызывавших столько споров, соблюдались приличия.
Все смотрели на Жюдит, но последние слова Эдгара Нея словно взорвали мужчин. Целым потоком прорвалось недовольство, нетерпение, раздражение от неутоленной похоти, мучившее всех уже давно.
— Вы себе можете представить, чего она требует? Мерзавка! Сто тысяч франков — ни много ни мало, годовой доход принца! Черт побери!
— Уверяю, господа, она смеется над нами. Это самое откровенное издевательство.
— Но за кого она нас принимает? С чего она взяла, что стоит столько?
— Я из одной только гордости не заплачу ей. Черт побери, пусть делает что угодно, пусть поет, танцует, обольщает, — в конце концов она просто разорится, разорит и Тюфякина, но от нас ничего не получит! По крайней мере, я имею в виду здравомыслящих мужчин…
Говоривший обвел собеседников подозрительным взором, словно хотел убедиться, что с ним все согласны. Разговор на время затих. Господа, беседовавшие в обеденном зале, словно следили друг за другом, и каждый думал: неужели найдется кто-то… кто-то первый? Неужели это случится? Конечно, это безумие, но все-таки… ведь может такое произойти?
Шарль Дюшатель принялся всех успокаивать:
— Что за разговоры, господа? Вы нападаете на прелестную женщину без всякого повода! Разве она требует от вас чего-то? Вы наслаждаетесь ужинами, которые она дает, слушаете ее любезные речи, прекрасно проводите у нее время и ее же проклинаете? Вы представляете ее в виде какого-то монстра, а ведь она ничего у вас не требует!
Это заявление снова всех разозлило.
— Ах, не требует? Да вы просто слепы! Для чего же вся эта морока — для того, чтобы выпотрошить наши кошельки, причем самым ужасным способом! Сто тысяч за одну ночь! Ни одна женщина столько не стоит!
— Будь я проклят, — вскричал Дюшатель, — мадемуазель Эрио стоит дюжины красавиц, у нее настоящий талант, и надо быть слепым, чтобы этого не видеть!