Роксана Гедеон – Первая любовь королевы (страница 39)

А по городу все ходили слухи, и в зеркале этих слухов состояние леди Джейн вырастало до невиданных размеров. Говорили, что покойная Мэри Перси, завещавшая все дочери, была сказочно богата… Страсти накалялись так, что алчность ослепляла желающих, и слышались уже выкрики о том, что следует устроить настоящий турнир, с настоящим боевым оружием, дабы все трусы убрались восвояси и дабы за руку леди Бофор схватились только самые смелые. Право же, это смешно — биться облегченными палицами и не пролить за такое богатство ни капли крови!

Говарды, пожалуй, первыми узнали о том, что рука захваченной ими девицы будет разыграна на турнире.

Герцог Йорк заявил об этом чуть ли не сразу же, едва только увидел Джейн Бофор. Особой благодарности от протектора Говарды не дождались. Напротив, Йорк даже как-то избегал с ними видеться, будто и не они делом доказали ему верность и сослужили такую службу. Но на сей раз было не до обид. Совсем иные мысли проникли в сознание и отца, и сына. Они взглянули друг на друга, и молодой рыцарь угрюмо произнес:

— Черт побери, а почему бы мне не стать победителем?

За все то время, пока они везли леди Бофор в Бедфорд, Уильям Говард только и думал, что о ней. Мечты не давали ему покоя. Он видел презрение девушки, терялся перед ней, старался вообще не попадаться на глаза, ибо всегда, когда встречался с ней взглядом, на него нападала робость, он делался неуклюжим и косноязычным. В душе ему было стыдно такого своего замешательства, однако что поделаешь — это было сильнее его. А особенно досаждало то, что он сознавал безнадежность своей мечты. Ничем, абсолютно ничем не мог он привлечь леди Джейн. Он даже говорить-то с ней не мог. И теперь, прослышав о турнире, сэр Уильям был пронзен ослепительной догадкой: да вот же он, выход!

Вот он, способ! Единственный способ, как показать себя! Черт побери, да ведь на ристалище он всегда был одним из лучших, частенько заставлял поваляться в пыли богатых и знатных дворянчиков, и не было, поистине не было такого оружия, которым он владел бы плохо!

У старого графа от возбуждения вспух на лбу затянувшийся рубец:

— Да будь я проклят, Уил! Ведь это удача, сущая удача! Ах, Боже мой! Сама судьба свела тебя с этой девицей! Ты должен попытаться, сын мой, должен! Вот дьявол, даже представить трудно, как мы заживем, ежели ты завоюешь эту капризную гордячку!

Сэр Томас не находил себе места, вышагивая взад-вперед по тесной комнате гостиницы:

— Не скажу, что девица так уж мне по нраву. Я бы даже сказал, что как супруга она будет не слишком хороша… Однако ради денег, сынок, чего не стерпишь? Такова жизнь! А какое состояние, Уил! Какое родство! Говарды — знатные лорды, это все знают, но Бофоры, Бофоры!.. Что бы это была за удача!

Словом, отец и сын загорелись одной и той же мыслью. Более того, старый граф проявлял даже больше восторга и нетерпения, будто не его сын, а он сам был претендентом. Они оба выставили в окне постоялого двора щит Говардов. Но, пожалуй, на этом закончилось их единодушие и начались разногласия, коих прежде не наблюдалось.

Как известно, молодой рыцарь располагал пятью фунтами — немалой, весьма солидной суммой. Разумеется, стоило прежде всего позаботиться о вооружении, доспехах и коне, дабы достойно выглядеть на турнире. Оставшихся денег с лихвой хватило бы на веселую жизнь в Бедфорде. Эту жизнь, как казалось старому графу, они заслужили. Но у сына, похоже, было свое мнение на сей счет.

Поначалу ничего скверного и заподозрить было нельзя. Как и полагается, Уильям основательно подновил доспехи, приобрел новое доброе копье — такой длины, как требовали турнирные правила. Затем ему вздумалось сделать на оружии золотую насечку, весьма ценимую среди рыцарей и весьма дорогую, и он отдал мечи секиру ювелиру. Это, разумеется, влетело в копеечку. Щит, изрядно потрепанный в стычках, Уильям отнес к живописцу — для того, мол, чтобы оживить яркими красками потускневшее изображение герба. Нельзя же показаться на турнире каким-то бедным родственником. Старый граф глядел на все это искоса, потом не удержался и возразил:

— Поистине, ты ничего не смыслишь, сын мой! Подновлять щит! Да этот бездельник только зря из тебя деньги вытянет. Щит чем старее, тем красивее, а каждая вмятина — это память о бое! Черт побери? Да разве без этих красок ты будешь плохо драться?

Сын ответил раздраженно:

— Пожалуй, это не я вас, а вы меня, сэр, должны учить, что не годится одному из Говардов выглядеть бедняком. Впрочем, ежели у вас есть какие-то возражения, то они мне ни к чему. В конце концов, драться буду я, а не вы, так что мне решать. Да и деньги у Гарри добыл тоже я…

То, что считаться он ни с кем не намерен, Уильям доказал очень скоро. Старому графу весьма не навилось вдруг появившееся желание сына ходить от лавочника к лавочнику и всюду соблазняться покупками. Побывав у кузнеца и чеканщика, он заказал фигуру черного грифа для своего шлема. Много времени провел в лавке шляпника и, будто дама какая-то, рассматривал пучки перьев, пытаясь сделать выбор между драгоценным павлиньим пером и целым пуком перьев белой цапли, наконец, остановился на цапле черной и приобрел целый султан[75]. Где это, скажите, видано?

Старый граф, понимая, что надежды на гульбу тают вместе с деньгами, принялся раздражаться и ворчать. А Уильям, как ни в чем ни бывало, охваченный неведомой ему доселе страстью к щегольству, взялся покупать еще и одежду: праздничный пурпуэн[76] из узорчатой серебристо-серой парчи, который впору был бы и принцу, несколько рубашек по четыре пенса каждая — не шелковых, конечно, но из очень даже тонкого полотна, широкий упланд с чеканным поясом и бобровой опушкой, да еще пару самых что ни на есть модных башмаков-пулэнов с длинными носками.

Кек[77], задрапированный темно-синим бархатом, длинный, как корабельная мечта, был, на взгляд старого графа, вещью совершенно нелепой и ненужной, однако Уильям не пожалел денег и на подобную бессмыслицу.

— Может, Уил, ты еще выучишься танцевать гальярду и играть на лютне для какой-нибудь дамочки? Не удивлюсь теперь, если ты насочиняешь стихов!

— Вы думаете, сэр, — ответствовал сын, — что ежели вам самому ни разу за всю жизнь не пришло в голову выглядеть достойно, то и я должен поступать точно так же и нарываться на насмешки?

— Черт побери! Кто это смеет насмехаться над тобой? Да и вообще, смеется над одеждой тот, кто не осмеливается смеяться над тобой самим! Я бы на твоем месте силой заткнул рот наглецу!

— Э-э, не так-то просто сделать это, отец. — После недолгого размышления сэр Уильям разъяснил: — То есть я хочу сказать, что если люди, которых силой не убедишь…да и мне самому хочется выглядеть поприличнее.

Уильям явно что-то скрывал и явно отходил от того воспитания, которое давал ему отец. Старый граф нутром чуял, что именно тому причиной, однако не хотел верить в это — слишком уж было неприятно, посему догадок пока не высказывал, а лишь исподлобья наблюдал за безумствами, которые совершает сын. Дело закончилось тем, что Уильям — ни много, ни мало — приказал приволочь в гостиничную комнату большущий чан с горячей водой и принялся мыться, хотя в данный момент это было совершенно излишне.

— Кто же моется перед турниром, дурень? — вскричал старый граф не выдержав. — Ну, после турнира — это понятно, это принято! А сейчас зачем? Что это ты выдумал?

Голова Уильяма на миг исчезла под водой. Потом он вынырнул, широкой ладонью отбросил со лба прилипшие темные волосы и, вытирая лицо, довольно грубо бросил:

— Вы стары, сэр. Вы многого не понимаете. Я, может быть, не хочу, чтоб от меня пахло так, как от вас.

— Как от меня?

— Да, или как от какого-нибудь скотника. Кое-кому это не нравится… Да и вообще, было бы хорошо, если б вы не докучали мне без конца своими возражениями.

Уильям, не глядя больше на отца, продолжал намыливаться, расходуя при этом, между прочим, целый горшок превосходного жидкого мыла. Лорд Томас презрительно бросил:

— На кого ты стал похож! Да от тебя пахнет, как от какого-нибудь чертова цветочка!

Поскольку сын не отвечал, старый граф разгневанно добавил:

— Может быть, мы теперь каждый Божий день станем приглашать сюда цирюльника, чтоб он натирал тебя благовониями и завивал волосы?

Снова выныривая, Уильям ответил:

— Да, вот это правда, цирюлька я действительно пригласил. Благовония ни к чему, а подровнять космы лорду никогда не помешает. — Он повернул голову к оруженосцу: — Подбавь-ка горячей воды, Скелтон. В этой лохани недолго и замерзнуть, а чихать да кашлять перед турниром мне совсем ни к чему.

— Ты сделался просто неженкой, сын мой. И я знаю, черт побери, знаю, из-за кого! Тьфу! Какой позор!

Приподнимаясь, Уильям угрожающе спросил:

— Что это вы такое знаете, сэр?

— Все, все из-за этой жеманной девицы! — Сжимая кулаки, старый граф заходил взад-вперед, играя желваками на щеках. — Это она сбила тебя с пути! Гром и молния! Разве ты не мой сын? Ни одна юбка не имела надо мной власти! Командовал всегда я! А ты… ты никак намереваешься угождать ей во всем и носить за ней шлейф. Боже мой! От мужчины должно пахнуть боем и кровью, вот как! А ежели он потакает всяким женским капризам и весь расстилается перед какой-нибудь леди — топчи меня, дескать, своими божественными ножками, то это верный путь к погибели! Я-то на это не поддался! А раз у тебя душа из воска и нет настоящего мужского нрава, то лучше уж тебе вовсе не жениться! — Взбешенный, старый граф сплюнул: — Представляю, что будет позволять себе это юная леди тогда, когда сделается супругой, если уже сейчас ты готов выполнять любое ее желание!