Роксана Гедеон – Первая любовь королевы (страница 19)
— Я служу королю, моему единственному господину, — огрызнулся монсеньор Буршье, с удовлетворением замечая, что стражники успели основательно помять бока и единственному сыну лорда Говарда, Уильяму. — А вы, граф Ковентри, задумайтесь лучше над тем, что вас ждет за то злодейство, которое вы только что бесстыдно совершили. Не сомневаюсь, что кара за него будет жестокой! — И уже совсем едко епископ на ходу бросил: — Палач непременно полюбопытствует, какие деньги посулили вам в обмен на такое преступление!
Уже не слушая брани, раздававшейся в ответ, и считая обоих Говардов, и старшего, и младшего, конченными людьми, епископ начал отдавать приказания. Было совершенно ясно, что рассудок короля помутился. Поэтому по воле монсеньора Буршье солдаты приблизились к Генриху, окружили, как охотники добычу, улучили удобный момент, набросились на короля и крепко связали.
Король отбивался и рычал, брызжа слюной, приводя в ужас всех, что его видел. Однако это буйное помешательство было недолгим. Веревки будто утихомирили королевское безумие, и Генрих впал в состояние, близкое к забытью. Белокурая его голова склонилась набок, глаза, полуприкрытые веками, закатились, изо рта текла слюна. Он не воспринимал голосов, не отвечал на вопросы, издавал изредка лишь невнятные звуки — только это и свидетельствовало, что монарх не в обмороке.
Его уложили в носилки, тщательно задернули бархатные занавеси с золотыми шнурами, призвали двух придворных лекарей, и когда это было сделано, кавалькада застыла на какой-то миг на месте. Все, включая епископа, пребывали в ужасе и замешательстве. Кое-кто разражался бранью в адрес негодяев Говардов, осмелившихся так напугать его величество, но большинство придворных было подавлено и испугано. Вернется ли к королю хоть какой-то разум? А если нет, то кто будет править? Чужеземка Маргарита? Или железный Сомерсет, получив из ее рук полную власть, станет всех пригибать к земле? А, может быть, Йорки развяжут войну и поднимут на дыбы старую добрую Англию? Каждый чувствовал, что страна отныне стоит на пороге больших и, скорее всего, скверных перемен, и сознание этого действовало угнетающе.
Епископ Илийский, снова приняв командование на себя, кратко приказал заботиться о короле, хорошенько стеречь преступником и немедля отправляться в Лондон. По его указанию был снаряжен гонец к Маргарите Анжуйской, да и вообще весь кортеж, подгоняемый епископом, начал двигаться очень быстро.
— Король придет в себя! — твердил епископ с полным убеждением. — Любой из нас был бы потрясен, если бы подвергся такому насилию! Это случилось по вине лорда Говарда — но ничего, негодяй и его приспешники понесут кару, мы еще увидим их головы на Лондонском мосту, а король Генрих поправится, в том нет ни малейшего сомнения!
В глубине души епископ Илийский Томас Буршье, потомок знатного рода, человек с королевской кровью в жилах, был не таким уж хитрым лисом и двурушником, каким его считали. Вернее было бы сказать, что по натуре он был мягок и превыше всего ценил спокойствие. Будь его воля, в Англии никогда не возникали бы смуты. Это правда, он колебался между партиями, но только потому, что хотел, чтоб какая-нибудь из них окончательно победила. Пусть кто-то возьмет власть и наведет порядок!
Однако к Генриху, столь благочестивому и набожному королю, епископ был искренне привязан. Лишь в страшном сне монсеньору Буршье могло привидеться, что этого монарха свергают с престола. Да, иногда он поддерживал Йорка, но лишь тогда, когда тот не заикался о короне, а говорил о наместничестве над Англией. Теперь же, когда на глазах епископа разыгралась столь кошмарная сцена, он ощущал, что противоположные чувства раздирают душу. Терзаясь мрачными предчувствиями, слегка перетрусив, Томас Буршье в конце концов принял решение и сказал себе, что на этот раз, в таком тяжелом и неожиданном случае, будет верен только королеве Маргарите и никому иному. Что бы о ней ни говорили, а она законная государыня, и ребенок, которого ей пошлет Господь, станет единственным законным претендентом на престол, если только кто-то не докажет обратного.
…Гонец с тайным сообщением от епископа Илийского разыскал Маргариту Анжуйскую в Вестминстерском аббатстве. Выслушав донесение, она не поверила. Потом ужаснулась. А еще позже, не помня себя от тревоги и ярости, вдруг поняла, что такое вполне могло быть. Да, она допускала подобную выходку со стороны йоркистов. Но чтоб король помешался?! Полноте, он никогда не блистал умом, всегда казался странным, а это лишь очередной приступ! Вот она, королева, знает супруга лучше всех, она быстро разберется, что с ним!
И все-таки, мысленно успокаивая себя, она не могла побороть тревогу. Соблюдает ли этот лицемерный епископ Илийский тайну? Ведь никто не должен узнать о таком прискорбном происшествии! Если бы Маргарита не была беременна, она тотчас, вскочив в седло, помчалась бы навстречу королевскому кортежу. Теперь же приходилось нервно вышагивать из угла в угол, ломая руки и тщетно успокаивая саму себя.
Когда же Маргарита увидела своего супруга таким, каким он теперь стал, она поняла: для спокойствия нет и не будет никаких оснований. У нее даже перехватило дыхание от ужаса. Впрочем, поражена была не только она. Те самые преданные люди, на которых она полагалась и которые были допущены к Генриху, тоже не верили своим глазам.
Перед ними был не король, а его полубесчувственное тело, с пустыми глазами, с по-дурацки открытым ртом, более беспомощное, чем бывает ребенок двух лет от роду. Генрих VI никого не узнавал. Взгляд его был устремлен в одну точку. Ясно было, что проявилась наследственность, та самая болезнь, от которого много лет страдал его дед, французский король, и прабабка, и даже мать, вздорная Екатерина Французская.
Это был недуг, вызывавший у людей суеверный страх, недуг, против которого медицина была бессильна.
— Король в полном смысле слова не в своем уме, — произнесла королева с тихой яростью в голосе.
Лекари тоже были едины:
— Разум его величества помрачен. И все теперь в руке Божьей.
Маргарита разжала пальцы супруга, высвободив влажный, мятый шелковый комочек. Синие глаза ее расширились: это был тот самый платок, который она вышивала в Виндзоре и который был украден.
— Взгляните, благородный сэр рыцарь! — в бешенстве вскричала она, поворачиваясь к Хьюберту Клиффорду и сверкая глазами. — Тот самый платок! Как смешно было полагать, что он пропал случайно! Его украли! Украли, чтобы за неимением других доводов бросить в лицо моему мужу и заставить его предать меня суду, казнить или изгнать из Англии!
Господь с вами, государыня, — проговорил присутствовавший при этом епископ Илийский. — Король никогда не прислушался бы к лживым обвинениям… да и потом, он: слишком добр, чтобы…
Маргарита только теперь осознала, что в ярости чуть было не проговорилась, забыв, что рядом с ней находится не только сэр Клиффорд. Нет, никогда, даже в самом страшном гневе нельзя говорить таких слов, упоминать о своей вине. Она часто-часто дышала от волнения, и была рада, когда начальник стражи заговорил, почтительно забирая у нее платок:
— Могу облегчить горе вашего величества, сказав, что, по всей видимости, загадка, которую придумал для нас герцог Йорк, вскоре будет разгадана.
— Вы установите, кто подло предает меня?
— Да, моя королева.
Это известие, впрочем, не слишком-то порадовало Маргариту. Она застыла в молчании, гневно покусывая нижнюю тубу, и, заметив, сколько тревоги и волнения у нее в глазах, камергер короля Бартон осмелился произнести:
— Простите, моя королева, но было бы лучше, если б вы удалились и не глядели на своего супруга. Король будет окружен заботой, а вам, госпожа моя, надлежит думать о наследнике, которого вы с Божьей помощью произведете на свет…
— Действительно, лучше быть подальше от тягостного зрелища болезни короля, — подтвердил лекарь Барди.
Маргарита Анжуйская молчала и никак не давала понять, что слышит эти советы. Генрих сам по себе ее вообще не волновал, беспокоило то, как сложатся дела в дальнейшем. Опираясь на руку Клиффорда, она, наконец, заговорила. Ровным жестким голосом повелела, во-первых, немедленно призвать к ней старшего сына герцога Сомерсета, во-вторых, запереть все выходы и входы Вестминстера, так, чтобы дворец можно было покинуть или войти в него не иначе, как по ее дозволению. И всем, кто осведомлен о недуге, поразившем короля, надлежит никуда из дворца не к отлучаться.
Снова помолчав, она спросила, зло сверкнув глазами:
— Мне говорили, сегодня герцог Эксетер прибыл в Лондон. Это так, милорды?
— Прикажете разыскать его, ваше величество?
— Да, и как можно скорее. А еще… — Коварство отразилось на лице королевы: — А еще найдите и тотчас приведите ко мне миледи Анну Йоркскую. Она в Вестминстере, так что это не составит труда.
Упоминание о старшей дочери Ричарда Йорка, пятнадцатилетней Анне, слетевшее с губ королевы, насторожило многих. Епископ Илийский почтительно осведомился:
— Осмелюсь спросить, госпожа моя, что вы замыслили?
Внимание Маргариты обратилось на монсеньора Буршье, и она мгновенно вспомнила двусмысленное поведение, в котором его не раз уличали. Подстегнутая этими соображениями, почти не сомневаясь, что епископ — предатель, она произнесла, испепеляя его взглядом: