Роксана Гедеон – Первая любовь королевы (страница 18)

Вскоре после дня святого Бартоломью[36], когда начинают дуть прохладные осенние ветры и становится обжигающе холодной роса, король Англии возвращался из Итона, где бывал каждый год и где по его приказу строилась школа[37]. Такие поездки всегда были для Генриха VI желанными, однако в последнее время свита и стражники подмечали усилившуюся меланхоличность короля.

Он часто впадал в задумчивость, граничащую с забытьем, и испуганно вздрагивал, когда кто-то пытался вывести его из этого состояния. Ум явно плохо повиновался королю. Довольно часто он вел бессмысленные речи и, бывало, ни с того ни с сего покидал зал, куда только что по его приказанию были собраны чиновники или духовные лица. Конечно, иные короли имеют странности. Однако то, что творилось с Генрихом, бросалось в глаза и внушало опасения.

Королева оставалась в Лондоне, поэтому повлиять на монарха мало кто мог. Преподобный Гэнди, к которому король привык, тоже отсутствовал. Таким образом, люди, служившие Генриху в Итоне, испытали настоящий ужас, когда однажды утром вошли в королевскую опочивальню и не обнаружили короля в постели. Такое случилось впервые. Первый камергер Бартон приказал немедленно начать поиски. В панике многие даже посчитали его величество похищенным. Довольно скоро, впрочем, Генриха удалось обнаружить — сидящим на корточках у стены в одной из часовен строящегося колледжа. Он долго не внимал голосам людей, столпившихся вокруг него, взор его был обращен в никуда и, казалось, король совершенно ничего не соображает. Стоит ли говорить, какое смятение вызывали подобные происшествия.

Королевский кортеж приблизился к Лондону, когда день уже склонился к закату. Все изрядно устали, стража потеряла бдительность. Путешественникам предстояло перебраться вброд через наполовину высохший ручей, берега которого заросли вереском и куманикой. В тот миг, когда лошадь короля, ехавшего впереди всех, оказалась на противоположном берегу, из перелеска донесся топот копыт, и на опушку перед его величеством выехали всадники.

Их кони шли неспешно. Незнакомцы не проявляли дурных намерений, да и не так уж много их было, поэтому королевская стража не была обеспокоена. Однако один из незнакомцев, облаченный в доспехи, но с непокрытой головой, стремительно, как молния, бросился к Генриху. Схватив королевскую лошадь под уздцы, он громовым голосом, от которого, казалось, содрогнулись ближайшие дубы, прокричал:

— Остановитесь, мой государь, мой благороднейший король! Выслушайте, не езжайте дальше, ибо вы преданы!

Лошадь Генриха от такого окрика всхрапнула и поднялась бы на дыбы, если б незнакомец не удержал ее сильной рукой. Этот человек, пеший и не такой уж высокий, производил довольно жуткое впечатление. Он был уже немолод, его темные с проседью волосы трепал ветер, багровое лицо было будто вырублено из гранита, а глаза сверкали страшно и яростно. Доспехи на нем были вороненой стали, что усиливало мрачность его облика. На плаще незнакомца был изображен устрашающий черный гриф с серебряным клювом и когтями.

— Да это же лорд Говард, прости меня Господи, — вырвалось у епископа Илийского, очнувшегося от сна.

Вся кавалькада остановилась. Замерли носилки, лошади, повозки, мулы. Стражники, переглядываясь, двинулись вперед, но король быстрым жестом остановил их. Губы у него дрожали, на лбу выступили капли пота. Взгляд его блуждал. Едва внятно Генрих произнес:

— Никому не запрещено говорить с королем, джентльмены…

Он не просил незнакомца продолжать, он лишь молча ждал, покачиваясь в седле, и худая грудь короля вздымалась часто-часто, как кузнечные мехи. И тогда Говард, шестой граф Ковентри, стал говорить. Он бросал в лицо королю яростные, громкие, полные яда и негодования слова, снова и снова хватал королевского коня за уздечку, с каждым разом все сильнее, чуть ли не надвигаясь на Генриха и загоняя того назад в ручей. Вены вздувались у Говарда на лбу, кадык ходил все сильнее. Голос звучал все громче, превращаясь в крик, и присутствующие, ничего до сих пор не предпринимавшие, заметили, как окаменело лицо короля, каким неподвижным и пустым сделался взгляд.

— Мой долг был в том, чтобы открыть вам правду. Мой государь, вас предают. Измена гнездится в самом вашем доме, черт побери! Вы удалили от себя верных друзей и лелеете змею на груди. Да, змею! Я брошу вызов любому, кто осмелится возразить! И я не боюсь назвать змеей женщину, по сравнению с которой даже последняя шлюха — образец добродетели!

— Женщину? — бесцветным голосом переспросил король.

— Королеву, милорд! — оглушительно взревел граф. — Будь я проклят! Королева наставляет вам рога, мой государь, а человек, которого вы называете другом и которого сделали Чемберленом Англии, на самом деле негодяй, ублюдок! Да все они, Бофоры, ублюдки! Таков их род! Их кровь нечиста! И теперь эту нечистую кровь вознамерелись сделать королевской?! Гром и молния! Очнитесь, государь! Единственное, чего заслуживает эта женщина, — быть выгнанной одним пинком из Англии вкупе со своими любовниками!

— Женщина, — снова повторил Генрих, будто не понимая. — О ком же вы говорите?

— Я говорю о Маргарите, государь, о королеве Маргарите! Да только никакая она не королева, а сущая потаскуха и дьяволица!

Он добыл из складок плаща вышитый платок и бросил королю в руки:

— Глядите! Любуйтесь! Есть еще письма и прочие доказательства! Это ваш позор, государь! Тьфу! Да такую шлюху — пинком и в море, если только вы настоящий король и мужчина!

Конь снова всхрапнул, вырвался из графских рук, отошел на несколько шагов, обеспокоенно пофыркивая. Вся свита застыла в гробовом молчании. Слышно стало, как шумит вода в ручье — раньше этот звук полностью перекрывался шумом движения и скрипом повозок. Случившееся было так невероятно, что приходилось задуматься, не сон ли это. Так говорить о королеве? О Сомерсете? Да в своем ли уме этот человек? И говорят ли так о королеве вообще, какая бы она ни была? Все стояли не двигаясь, не решаясь пристально взглянуть на короля.

Генрих тоже будто застыл в седле, и только длинноватый его подбородок мелко подрагивал. Лицо было бело, как у мертвого. От всего увиденного и услышанного больное сознание Генриха, казалось, помутилось совершенно; глаза ему заволокло туманом, и он ничего не мог произнести, только шептал едва слышно что-то невразумительное.

Замер и лорд Говард, дивясь такой странной реакции на свои слова. Молится король, что ли? В этот миг у одного из сержантов, находившихся подле Генриха, звякнуло забрало на шлеме, который он держал в руках. Звон металла очень ясно раздался в тишине.

Этот звук будто разбудил короля. Его глаза приоткрылись, полные дикой ярости, полные самого настоящего безумия — никто и никогда не видел его таким. Прежде чем кто-либо успел Генриха удержать, монарх выхватил меч из ножен — тот самый меч, к которому никогда и не прикасался — и одним ударом убил несчастного сержанта, по воле рока оказавшегося поблизости.

Началась паника. Пришпорив свою лошадь, король в слепом помрачении рассудка понесся Бог знает куда, сломя голову, готовый все сметать на пути, размахивая мечом. Люди, опешившие от этого, шарахались в стороны. Ржали лошади. Скрипели повозки. Никто не понимал, что происходит и что надо делать, пока не прозвучал голос епископа Илийского.

Прелат, похоже, первый пришел в себя. Высунувшись из носилок, он прокричал:

— Хватайте этих людей, они преступники! Хватайте главного злодея, Томаса Говарда, ибо это он покусился на спокойствие его величество и недостойными словами унизил королевское достоинство!

Эти слова среди всеобщей суматохи, когда каждый шарахался из стороны в сторону, боясь попасть под удар меча обезумевшего Генриха VI, стали настоящим спасением. Солдаты, привыкшие повиноваться хоть кому-нибудь и совершенно не умеющие самостоятельно принимать решения, мгновенно признали в церковнике нового командира и ринулись на незнакомцев, все еще стоявших полукругом на опушке. Через минуту, после короткой схватки, они обезоружили и лорда Говарда, и его людей.

Рыча, как зверь, и извергая проклятия, он рвался из рук королевской стражи, понося на чем свет стоит монсеньора Буршье, епископа Илийского.

— А! — кричал он. — Вы тоже здесь! Как же иначе! Теперь вы друг королевы, а совсем недавно были верны его светлости Ричарду! Вы жалкий гаденыш, а не лорд! Пытаетесь усидеть на двух стульях, а окажетесь на полу, в яме с дерьмом, это я вам обещаю!

— Прикажите ему замолчать! Место этого злодея в Тауэре! — вскричал взбешенный монсеньор Буршье, ибо, видит Бог, упрекая его в двоедушии, лорд Говард знал, что говорит. Правда, нынче, когда случилось непредвиденное, епископ Илийский после недолгого размышления счел, что для собственного же блага следует горой встать на защиту короля и позаботиться хоть о каком-нибудь порядке. Всем известно, что авантюры, в которых замешаны столь негодные люди, как Томас Говард, никогда не сулят успеха, а посему выступать на его стороне — безумие.

— У Януса было два лица, у вас же обличий не сосчитать! — прорычал граф Ковентри, и его ярость теперь уже не была комедией, как раньше, когда он держал гневные речи перед королем. Теперь лорд Говард был избит и связан королевскими стражниками, воинский опыт подсказывал ему, что у него сломано два-три ребра, поэтому гнев его был совершенно искренний. — Вы ложитесь спать йоркистом, просыпаетесь ланкастерцем, а кто вы на самом деле, не разберет и дьявол!