Роксана Гедеон – К чужому берегу. Предчувствие. (страница 44)

— Все наверняка будут в белом, — сказала мне Адриенна, откровенно любуясь моим отражением в зеркале. — Дался им этот цвет!

На вас, мадам, все обратят внимание.

Она закончила закреплять у меня на голове кружевную сетку в греческом стиле, в которую была по нынешнему обычаю собрана вся тяжелая масса моих локонов. По кружеву сетки были разбросаны мелкие хризолиты, зеленый блеск которых перекликался с блеском небольших изумрудных серег у меня в ушах.

— Банкир Клавьер снова передал вам записку, мадам, — сообщила мне горничная, когда я уже стояла в дверях.

Я остановилась было, но, услышав шарканье множества ног на первом этаже и громкие голоса, поняла, что обед вот-вот начнется.

— Я прочту позже, Адриенна. Мне нужно спуститься с достоинством, а времени почти нет.

— Я посмотрю со стороны на это зрелище, госпожа герцогиня! — Адриенна хихикнула. — Они все замолкают, когда вы появляетесь. И это расчудесно… покажите им, на что способны бретонцы!

Она и вправду любила понаблюдать за мной: стояла в стороне, чуть поодаль от господского стола, в толпе других служанок, скромно складывала руки под передником, будто показывала, что готова исполнить любую просьбу, а на самом деле присматривалась и живо переживала мой успех. Я погладила ее по щеке и поспешила вниз.

Адриенна была права: белый цвет господствовал в нарядах дам, и мое золотисто-зеленое платье на этом фоне выглядело очень заметным. По крайней мере, генерал Бонапарт, явившийся к ужину без вчерашнего опоздания, остановил на мне долгий и, я бы сказала, довольно нежный, чуть маслянистый взгляд серых глаз, вообще-то ему не свойственный. Он уже не впервые так на меня смотрел — я удостаивалась таких взглядов всякий раз, когда мы встречались за столом, а поскольку он поселился в Мальмезоне, то встречались мы часто.

— Мадам де Ла Тремуйль, как всегда, яркое пятно на картине нашего Мальмезона. Берите с нее пример, дамы. Эта женщина никогда не носит белый цвет!

Это была неправда, конечно. Или ему так действительно казалось? Хотя комплимент генерала нельзя было назвать изысканным, Жозефина слегка покраснела от неудовольствия. Она сегодня, похоже, испробовала новую пудру, тон лица ее был нынче благодаря этому просто восхитителен, и ей, наверное, было обидно, что супруг не обратил на это никакого внимания. Сам генерал был в гвардейском синем мундире, белых лосинах и высоких черных сапогах, каких-то слишком больших для его тонкой и невысокой фигуры. Длинные темные волосы падали на высокий жесткий воротник, усыпанный табаком, и он отбрасывал их резким, норовистым движением головы.

— Прошу за стол, — распорядился Бонапарт повелительно. — Подавайте еду. Как прекрасна сегодня погода!

Обедали сегодня, как и вчера, на свежем воздухе. Стол был накрыт под сенью огромных деревьев на одном из холмов слева от дворца; слуги доставляли сюда пышущие жаром кушанья из кухни, прикрыв их начищенными до блеска медными крышками. Природа и погода были приятны, конечно, однако даже они не могли скрасить некоторую скуку, поселявшуюся обычно за столом.

Долгое время все молчали. Слышался лишь стук стульев и шорох разворачиваемых салфеток: общество рассаживалось согласно рангу: военный министр Бертье, секретарь Бурьенн, генерал Дессоль, приехавший недавно из Германской армии… Оно, это общество, было таким же грубоватым и не изящным, как и сам Бонапарт, — не умело толком ни сесть, ни встать, ни выразиться, но даже этих непритязательных людей присутствие генерала как-то сковывало. Первый консул обладал способностью наводить стеснение на всех приглашенных, своим горящим, чуть недоверчивым взглядом заставлял умолкнуть любую светскую беседу, и чем больше он старался казаться веселым, тем более сконфуженно все себя чувствовали.

— До начала военной кампании у меня в Мальмезоне осталось всего два дела: посетить Бютар и поучаствовать в охоте, — оживленно произнес первый консул, по своему обыкновению быстро расправляясь с едой. — Слышишь меня, Жозефина? Завтра непременно нужно съездить поглядеть Бютарский павильон.

— Что ты говоришь, Бонапарт? — возразила она с неудовольствием. — Ехать в Бютар? Как? Не лучше ли сначала проложить туда дорогу?

— Не спорь со мной, душа моя! Дорога там есть. Туда легко проедет твой шарабан. — Он сделал мне знак: — Пожалуй, мы возьмем с собой и нашу кузину, она наверняка может дать много советов по устройству охотничьих павильонов.

Не подозревая, что это за Бютар и как туда ездить, я не возражала. Бонапарту моя покладистость понравилась.

— Сразу видно смелую женщину. Но это и не удивительно: кровь Баярда[53] многое значит! А что, часто вам приходилось участвовать в королевских охотах?

— Не особенно часто, генерал, — призналась я. — Людовик XVI любил охотиться, но далеко не всегда увлекал за собой двор, и его выезды всегда были скромными.

— Это понятно. Его финансы были абсолютно расстроены.

— А сейчас? — спросила я, удивленно приподняв бровь. — Сейчас казна Республики полна?

Бонапарт слегка нахмурился.

— Не полна, но и не пуста, так что правительство Республики вполне может позволить себе отправиться на небольшую охоту. В конце концов, у меня нет нужды из-за финансов созывать Генеральные штаты, как это сделал король в своем малодушии.

— По-вашему, Людовик XVI был малодушен? — переспросила я, неприятно удивленная. — Разве своей смертью он не доказал свое величие?

— Ну, если не малодушен, то глуп! — ответил первый консул, в сердцах бросая вилку. — Только глупец мог созвать Генеральные штаты в тот момент. Людовик хотел, чтобы другие приняли за него решение и спасли государство. Он ринулся в водоворот изменений, не обеспечив себя даже приличной гвардией. Кто он после этого, как не дурак?

— Я думаю, он просто был лучшего мнения о своем народе, — сказала я сдерживаясь, но чувствуя, как краска заливает мне щеки.

— Ах, так он обманулся? Значит, глупец и есть. Всегда надо чувствовать свою силу и обеспечивать собственную безопасность на случай бунта!

С этим резким и трезвым взглядом я не стала спорить. Пусть последнее слово останется за генералом, в конце концов, мне еще нужно вернуть имущество своего сына… Генерал, удовлетворившись моим молчанием, повеселел, обратился к супруге и наконец-то заметил, как она выглядит.

— Что? Новая пудра? Чудесно, душа моя. В таком виде ты прекрасна… ха-ха, смело можешь играть роль графини Эскарбаньяс [54]!

Жозефина, конечно, оскорбилась этой шуткой. Подобные колкие замечания были привычны для ее супруга, но услышать их сейчас, после того, как мне был высказан вполне открытый комплимент, показалось ей слишком обидным. У нее задрожали губы, и слезы выступили на глазах.

Генерала, впрочем, это развеселило еще больше.

— Чего ты дуешься, Жозефина? Может, переживаешь, что для графини Эскарбаньяс не найдется кавалера? Не беспокойся! — Он бросил взгляд на генерала Мармона, сидевшего по правую руку от него: — Вот тебе кавалер, будешь ходить с ним в паре, сколько пожелаешь!

Эта сцена, на мой взгляд, выглядела отвратительно. Жозефина, которую муж при всех столько раз сравнивал с комическим персонажем, жестоко страдала и лишь сильнейшим усилием сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Ее страдания, кажется, тронули генерала, но он явно не мог найти слов, чтобы исправить положение, да и вообще, чем больше он говорил, тем хуже становилась ситуация. Явно разозлившись от этого, он в два счета расправился с жарким, залпом осушил бокал шамбертена и отшвырнул салфетку:

— Мы хотели играть в барры[55]? Чего же мы ждем? Бурьенн, строй нашу команду!

Сбросив гвардейский сюртук и разувшись, он спустя несколько минут уже носился в игре по лужайке, как щенок. Гости присоединились к нему. Девушки визжа убегали не только от преследователей в игре, но и от генеральской газели, которая тоже принимала участие в баррах, налетала на них и отрывала копытами от их платьев целые куски муслина. Бонапарт был азартен, как итальянец, играл до самозабвения, и все, кто хотел ему понравиться, по-видимому, должны были отдаваться игре с не меньшим усердием. По слухам, в военной школе в Бриенне он устроил такое сражение в снежки с одноклассниками, что в городе вспоминали об этом и спустя несколько лет.

Молоденькая Полина Бонапарт рядом со мной недовольно наморщила белоснежный носик.

— Что за дурачество? Дались ему эти барры. Не люблю их! — Она кивнула подбородком в сторону своей невестки: — Она тоже не играет. И то единственное, в чем мы с ней сходимся!

Я внимательно посмотрела на Полину, невольно вспоминая то, что говорил мне о ней Клавьер. Гм, она солидарна с Жозефиной? Но Жозефина намного старше, а такой юной особе можно было бы и составить компанию брату. Однако в Полине, несмотря на красоту и хрупкость, не чувствовалось юности и живости, — только лень и даже какая-то скрытая болезненность.

Она обратила свой взор на меня:

— А вы тоже не любите эту беготню?

«Почему же, — подумала я. — Будь тут мои близняшки, я бы охотно побегала. Да и вообще… я люблю играть в волан… и в серсо…» Однако нынче я была не на лужайке перед своей куропаточной гостиной в Белых Липах и резвиться с Бонапартами мне совсем не хотелось.

— Беготня не добавляет достоинства, — лицемерно сказала я вслух. — Женщина должна быть царственной.