Роксана Гедеон – К чужому берегу. Предчувствие. (страница 34)

Бонапарт заметил это и истолковал по-своему. Гнев его утих так же мгновенно, как и вспыхнул; он остановился и довольно едко спросил:

— Вы хотите вернуть сыну имущество. Я навел справки: его леса в Нормандии еще не проданы.

Я хотела что-то ответить, но не смогла произнести ни слова, только кивнула.

— Как вы думаете, возвращение лесов зависит от вашего мужа или от меня?

Я по-прежнему молчала. Вспомнились слова всезнающей Эме де Куаньи: «Возвращение собственности возможно в виде милости, а не как признаваемое право». Милость первого консула — какова же ее цена?

— А ваш дом на площади Вогезов? Он довольно хорош. Но правильно ли оформлены на него документы? Да? Или там есть чем заняться правосудию?

Он, оказывается, знал обо мне чуть ли не все и задавал мне вопросы, на которые, собственно, не нужны были ответы. Это был шантаж чистой воды. Я закусила губу. Подобные разговоры я в жизни еще ни с кем не вела… разве что с бароном де Батцем, в страшные годы террора, когда он тоже шантажировал меня. Подумать только, чего только ни употребил Бонапарт по отношению ко мне за последние полчаса: он и льстил, и входил в доверие, и угрожал, и запугивал. Что за чертовское поведение… именно чертовское?

— Что же я должна сделать? — выговорила я с усилием.

— Прежде всего, мадам де Ла Тремуйль, вы должны со вниманием относиться ко всем моим просьбам, — сказал генерал с нажимом. — Кстати, это касается и приглашения моей матушки. Я люблю, когда к ней проявляют уважение.

Оказывается, он и это знал. О письме Жозефа Бонапарта ему было известно и каким-то образом он догадывался, что я собираюсь проигнорировать завтрашнее приглашение. У меня действительно не было ни малейшего намерения посещать Летицию Бонапарт на улице дю Роше, я считала это неважным.

— Хорошо, я поеду к вашей матери, — сказала я довольно прохладным тоном. — Что еще я должна исполнить, генерал?

— Об этом вы узнаете позже.

Уже удаляясь, Бонапарт обернулся и снова смерил меня взглядом.

— Между прочим, тогда, на балу, вы были одеты лучше. Эти дрянные белые кружева вам не идут.

Я ничего не ответила на эту дерзость, слишком потрясенная другими вещами. Мне многое надо было обдумать. Скрип сапог Бонапарта давно затих в глубине аллеи, и я все еще стояла, комкая в руках шелковую сумочку, и тысячи сумбурных мыслей не давали мне сдвинуться с места.

Летиция Бонапарт жила у своего старшего сына Жозефа и занимала несколько комнат в левом крыле дома, купленного им недавно в конце Елисейских полей. Это были и вправду почти поля — в нескольких туазах от особняка заканчивалась городская мостовая и начиналась пустошь, заросшая клевером, ясноткой и полевыми цветами. Благодаря этой удаленности от городской суеты воздух здесь был удивительный. Не приходилось сомневаться, что через несколько лет черта Парижа передвинется далеко за отель Жозефа на улице дю Роше, и жилище это станет обычным городским особняком.

Матери первого консула было около пятидесяти лет, но она выглядела почти старухой, сухой и приземистой, в своем скромном платье из коричневой саржи и кружевном чепце, украшенном золотой булавкой. Я застала ее за карточной партией, в которую она играла с одним из своих корсиканских родственников. Лицо ее было морщинистое и смуглое, со следами некоторой былой красоты, осанка прекрасная, несмотря на невысокий рост, кроме того, в ее фигуре не было того несоответствия между небольшим ростом и чрезмерной величиной головы, которое, как я заметила, наблюдалось у многих братьев и сестер Бонапартов — очевидно, недостаток этот передался им по отцовской линии. Мадам Летиция была сложена абсолютно пропорционально, вот только указательный палец на правой руке у нее совсем не сгибался, когда она раскладывала карты, торчал, как рукоять пистолета, и это выглядело странно. Вероятно, это был результат застарелой невылеченной травмы.

Подняв на меня маленькие черные — настолько черные, что напоминали ягоды терновника — глаза, опушенные короткими густыми, как щеточка, ресницами, она выговорила по-французски медленно и очень неумело:

— Я ждала вас к обеду, мадам. Что помешало вам прийти?

Поклонившись старой даме (она же была матерью правителя теперь, не так ли?), я сказала с легким вздохом:

— Мое здоровье не в самом лучшем состоянии, сударыня. Чуть больше месяца назад я родила сына и еще не полностью оправилась. С самого утра у меня ужасно болела голова, и я смогла приехать только сейчас, когда мне полегчало.

Это была неправда, конечно. Я и не собиралась приезжать сюда к обеду, несмотря на все завуалированные угрозы первого консула. Я вообще долго терзалась сомнениями, стоит ли мне появляться здесь, и эти раздумья стоили мне чуть ли не бессонной ночи. Одна сторона моей натуры всеми силами восставала против этого визита. Принцесса де Ла Тремуйль де Тальмон, наследница старинного рода, жена герцога дю Шатлэ — в гостях у корсиканцев сомнительного толка?! Зачем? Чтобы потешить их самолюбие? Послушать сказки об их происхождении или, чего хуже, своем собственном? Этого последнего я боялась как огня. Сплетня о «кузине Бонапартов» казалась мне крайне возмутительной. Да, моя мать была из Тосканы, но на этом и заканчиваются все совпадения. И с Бонапартами я связана не больше, чем все люди, родившиеся в этой провинции!

— Наши в Париже говорят, что их род из Сан-Миниато, — болтала вчера Стефания, передавая мне разговоры, которые звучали среди живущих в Париже уроженцев Тосканы. — В семье Тортони абсолютно в этом уверены. А что такое Сан-Миниато? Это практически Флоренция!

Поскольку моя племянница Жоржетта собиралась замуж за наследника семьи Тортони, то выходило, что надежнее источника и быть не может. Я огрызалась:

— Оставь меня в покое со своим Сан-Миниато! Я не оттуда, а из деревни под Пьомбино. И похвастать близостью с Бонапартом может любой из трехсот тысяч тосканцев!

Я, кстати, ни слова не говорила невестке о сплетнях, услышанных на балу, опасаясь вызвать еще более бурное обсуждение. Желание остаться жить на площади Вогезов затмевало у Стефании все доводы благоразумия. А я… Ну, что мне было делать? Как поступить?

Исходя из аристократической чести, идти, конечно, не следовало. Но имущество Жана… Леса в Нормандии… Может, даже какой-то замок… И, конечно, два наших дома в Париже… Разве это не стоило того, чтобы проявить гибкость?

Мне хотелось посоветоваться с Талейраном, но я не стала этого делать, понимая, что он скажет мне то же самое, что сейчас говорят расчет и рассудок. Под утро, измученная бессонницей, я сдалась перед их доводами. Честь отступила перед соображениями выгоды.

«Возвращение имущества сыну стоит некоторых усилий, — сказала я себе. — Безусловно, Бонапарт — не самая приятная личность, будь моя воля, я не общалась бы с ним никогда. Не удивительно, что Александру не удается с ним договориться… Но что, собственно, от меня требуется? Сделать несколько визитов и побывать на приемах — это же безделица. Пусть во время этих встреч я чувствую петлю, сжимающую горло, — но ведь это только ощущение. Я остаюсь цела, и от меня не убудет, если я еще немного побуду в нынешнем парижском свете. Если мое присутствие тешит самолюбие первого консула, — что ж, можно доставить ему такое удовольствие, даже если для меня самой это выглядит некрасиво и глупо. Игра стоит свеч!»

Эту фразу я повторяла себе миллион раз, как заклятие, стараясь заглушить ею гордыню и голос совести. Я столько настрадалась в прошлом и столько потеряла. Я была невероятно спесива и глупа в молодости. Могу ли я повторять этот опыт теперь, когда у меня столько детей и муж практически в плену? Когда на кону — моя с ними благополучная жизнь во Франции? Игра стоит свеч, черт возьми, и на этом точка!

Летиция Бонапарт выслушала мое объяснение спокойно, не показывая, верит мне или нет. Поднявшись, она подошла ко мне и приветствовала меня, по-дружески сжав мои руки своими.

— Родить ребенка — нелегкое дело. Мне это понятно, ведь я родила тринадцать детей. Однако ж надобно чем-то угостить вас, я не привыкла принимать соотечественников без угощения.

Недоумевая по поводу такого приема, я позволила провести себя к столу. Все это мне не особо нравилось, включая замечание о соотечественниках, но я смолчала. Служанка поставила передо мной поднос: кофе с молоком, большая гроздь винограда, какой-то пирог с карамельной коркой, невзрачный на вид. Неужели я буду есть, а хозяйка будет наблюдать за мной, как какая-нибудь мать? Это пахло чем-то деревенским… или родственным, что ли.

— Пожалуйста, подкрепитесь, — сказала мне Летиция уже по-итальянски, садясь напротив и не спуская с меня пристального, но мягкого взгляда. — Вы так худы, что у нас на Корсике сказали бы: улетит, едва подует либеччо[45].

Я вежливо улыбнулась уголками губ.

— Однако вы давно во Франции, синьора Летиция, как я понимаю.

— Нет, недавно. Мы перебрались в Париж зимой, оставив дом в Аяччо на старую кормилицу. Она присмотрит за ним. Но Францию я впервые узнала еще в 1793 году, когда Паоли[46] ополчился на моего Наполеоне. Нас тогда изгнали с острова.

Полностью перейдя на итальянский, она стала говорить куда более смело, разумно и связно. Я из приличия слушала ее не такой уж короткий рассказ о том, как семейство Бонапартов потеряло родину. Она говорила, как бежала с младшими детьми из Аяччо, бросив там все, не собрав впопыхах даже самого жалкого скарба, как они долго бродили, сбивая ноги до крови, по горным тропам и две ночи прятались в пещере, дожидаясь лодки, которая переправит их в Марсель. Наконец, Наполеоне нашел их и спас. Как она была рада, что ее сын жив, что он вырвался из рук преследователей!