Роксана Гедеон – К чужому берегу. Предчувствие. (страница 33)

— Я хочу построить в Париже несколько новых мостов. Старых совершенно недостаточно. Один должен вести сюда, к Ботаническому саду, другой — соединить остров Сите с островом святого Людовика, а третий — облегчить путь от Лувра к Институту Франции. Это оживит жизнь в городе, свяжет все дороги наилучшим образом.

— В Лувре вы тоже ведете перестройку, — заметила я негромко, слегка вопросительным тоном, ожидая услышать, что первый консул хочет приспособить его для своих нужд.

Но ответ меня удивил.

— Лувр я сделаю огромным музеем, — воодушевленно пояснил Бонапарт. — Оттуда выселят художников и ветеранов, найдут им другое место. А в Лувре разместятся сокровища, которых я добыл для Франции в Италии и Египте. Благодаря этому и благодаря прежней славе Париж превратится в самый притягательный город Европы. Когда наступит мир, сюда хлынут толпы иностранцев. Они затопят нашу столицу деньгами, театры будут набиты битком. Тысячи мануфактур получат заказы, магазины будут торговать без остановки. Я докажу, что французы не зря доверили мне власть, — я хорошо знаю, как употребить ее для всеобщего блага.

Положим, французы не доверяли ему власть — он захватил ее сам в результате заговора, но в этот момент мне не хотелось задумываться над деталями. Его энтузиазм и радужные картины поневоле увлекали меня.

— Во Франции в большом упадке дороги, генерал, — заметила я. — Чтобы принимать иностранцев, надо привести их в порядок. Я совсем недавно совершила путешествие из Бретани в Париж, и это было сродни подвигу…

— Дорогами десять лет никто не занимался. Я первый, кто за них возьмется, и они будут в идеальном состоянии уже через пару лет. Я даже думаю, что мы могли бы построить шоссе через Альпы, чтобы сообщение с Швейцарией и Италией не было таким трудным, как сейчас.

— Через Альпы? Но это уже невероятно трудная задача, как я полагаю?

— Нужны только деньги. Надо упорядочить государственные финансы и не допустить воровства, которое процветало при этих адвокатах… при Директории. — Он энергично прошелся взад-вперед. — Из Дижона или Лиона — прямиком к Милану, к водам Лаго-Маджоре! Не нужно будет уже пробираться через горы, ночевать в монастырях.

Бонапарт обернулся ко мне:

— Что скажете? Вы же наполовину итальянка. Путь в Тоскану будет вполовину короче.

— Я скажу, генерал, что никогда еще не слышала таких смелых и разумных планов, — призналась я искренне.

— А, вот и первая похвала от вас! Ясно, вы-таки загорелись, едва я заговорил об Италии. А что, вы еще помните итальянский?

— Со мной живет брат по матери и вся его семья. Я часто говорю на этом языке с ними. Но, признаюсь, думаю давно только по-французски.

Сам он говорил по-французски не так уж гладко, допускал иногда смысловые и грамматические ошибки, да и вообще по его речи было понятно, что он не француз. Впрочем, слушать его, когда он говорил о своих замыслах, было довольно приятно. Я даже ощутила нечто вроде двойной гордости: за то, что он обсуждает их со мной, и за то, что во Франции появился, наконец, толковый правитель — не вор, не кровавый якобинец, не витающий в облаках вольтерьянец. Все его мысли казались мне очень благоразумными.

Более того, я могла бы сказать, что подтверждаю мнение Талейрана об этом человеке. Во многом он выглядел умнее и энергичнее любых королей. Я, конечно, не так уж много видела в своей жизни монархов: несчастного Людовика XVI, покойного австрийского императора Леопольда, невежественного правителя Неаполитанского королевства Фердинанда… так вот, эти помазанники Божьи явно проигрывали Бонапарту как правители, это было бесспорно.

Загоревшись сама его планами, я решила сделать генералу приятное и процитировала по-итальянски несколько строф из Тассо и Данте, которые помнила еще по настойчивым урокам Стефании. Бонапарт слушал с явным удовольствием, правда, следил взглядом, не приближается ли к нам кто-нибудь из его свиты или из прогуливающейся в глубине сада женской группы, возглавляемой Жозефиной.

— Отлично! — воскликнул он, едва я закончила, и его серо-голубые глаза блестели таким же восхищением, какое я заметила в них в воскресенье, когда упомянула за столом о Ленотре. — Я стремлюсь, чтобы меня считали французом, и не хочу злоупотреблять итальянским в жизни. Но вспомнить родину всегда чертовски приятно. Корсика… Нигде нет таких запахов, как там, я узнал бы их из тысячи.

Он поистине ошеломил меня своими проектами и своей вездесущностью. Кроме уже сказанного, генерал, оказывается, задумывался над судьбой каналов Сен-Кантен и Урк, строительство которых было проведено или начато еще при короле. После революции они, как выяснилось, представляли собой развалины. Урк был особенно важен, потому что от него зависело снабжение Парижа пресной водой. Но и проект канала Сен-Кантен в его исполнении выглядел грандиозным: он должен был соединить Сену и Уазу с Соммой и Шельдой, то есть Францию с фландрскими и фламандскими провинциями.

— Вы приехали из Бретани? Ей уже столько пустили крови, что пора взяться за эту провинцию всерьез. Там слишком мало городов и слишком много крестьян, надо исправить этот перекос, и кровавым распрям придет конец. Блава — так называется ваша река? Я хочу сделать ее судоходной до Понтиви. Торговля принесет богатство всем бретонским департаментам и изгонит шуанов даже из самых отдаленных углов Морбигана.

Абсолютно уверенным тоном он заключил:

— Никто не захочет воевать с властью, когда придет благоденствие и восстановится религия.

Его слова о Бретани звучали, конечно, двусмысленно для меня. Что значит «изгнать шуанов»? Я считала этих людей самыми честными и отважными во Франции, храбрецами, которые чуть ли не единственные в стране с оружием в руках восстали против революционного безумия, хоть это грозило им смертью. Тот же Бонапарт, к примеру, который сейчас так распинается о своих планах, — он во времена террора не нашел ничего лучшего, как примкнуть к якобинцам и подружиться с братом Робеспьера. Слова Буагарди, услышанные мною недавно, снова зазвучали у меня в ушах: «Генерал постоянно лжет. Лжет всякий раз, как открывает рот. Не доверяйте ничему, что он говорит…»

— Если вы сделаете все это, — сказала я вслух, — Франция, без сомнения, станет первым государством в Европе.

— Это и есть моя мечта. Два или три года мира — вот все, что мне нужно, чтобы поднять страну из руин. И еще…

Генералу явно нравилось, что я так внимательно его слушала и уловила основную мысль.

— И еще что, генерал?

— И еще мне нужны люди. Люди преданные и усердные… и привлекательные. Положим, люди вроде вас, чтобы облик будущей Франции тоже был привлекательным.

Сказав это, он снова вперил в меня испытующий стальной взгляд. Я проглотила комок, подступивший к горлу. Наряду с восхищением, которое он во мне поневоле вызывал, я чувствовала и тревогу, и недоверие. Уж слишком резко перешел он от разговора, которым увлекал меня, к своей прямой цели! Он может менять настроение и тон легко и быстро, очаровывать и устрашать одновременно, а это не свидетельствовало об искренности. И потом… раз уж генерал так открыто приглашает меня служить ему, было бы уместно сейчас упомянуть о моем муже. Но это явно вызвало бы взрыв, об этом мне говорила интуиция.

— Чтобы строить каналы и мосты, вам в первую очередь нужны инженеры, генерал Бонапарт, — сказала я, решив ответить уклончиво.

Мгновенный гнев мелькнул в его глазах.

— Вот как? А смогут ли инженеры очаровать дипломатический корпус? Блистать на приемах в галерее Дианы?

— Каких приемах, генерал?

— Я собираюсь каждые десять дней давать в Тюильри обед на двести человек. В Париже должна бурлить жизнь.

— О, у вас такая прелестная и обходительная супруга. Она в любом случае будет более ловкой, чем я. Я так долго не была в свете.

— Да, черт возьми… но вы когда-то по сто раз в год бывали в галерее Дианы. И кто лучше смягчит австрийских, английских, прусских посланников — моя супруга или вы, подруга Марии Антуанетты?!

От гнева у него едва ли не искры из глаз сыпались. Казалось, он сожалеет о том, что потратил на меня четверть часа времени и добился только уклончивого ответа. «Кто ему вбил в голову эти идеи? — подумала я в страхе. — Каким образом я могу смягчать посланников? Надеюсь, это не Талейран оказал мне такую медвежью услугу, продвигая на службу первому консулу?»

Я решила схитрить, продемонстрировав женскую слабость.

— Я в отчаянии, генерал, что не могу сразу сказать вам «да». Как вы знаете, я женщина не свободная. Я замужем. И мой муж…

Это была ошибка. И еще какая! Мои слова вызвали взрыв, как я и предполагала.

— А, этот ваш муж!..

Носком сапога первый консул подбросил гравий в воздух. Рот у него дернулся, лицо перекосилось.

— Этот муж! Убийца из кровавой шайки! Он хотел бы подобраться к моему горлу. Но я не из тех, кто даст себя зарезать, как барана!..

Расширившимися от ужаса глазами я смотрела, как он ходит взад-вперед по дорожке, сжимая кулаки и в ярости изрыгая корсиканские ругательства. Мало того, что я никогда прежде не видела человека, который впадал бы в такое неистовство только от того, что кто-то не подчинился его воле, — я еще и пришла в трепет от смысла его слов. Что там у них за разговор был с Александром? Почему генерал называет его убийцей? Не собирается ли он расправиться с моим мужем? Я ощутила такой смертельный страх за герцога, что мертвенная бледность разлилась по моему лицу, все слова пропали.