Роксана Гедеон – К чужому берегу. Предчувствие. (страница 31)

Впрочем, день выдался определенно бурным, и я то и дело отвлекалась от мрачных мыслей.

— Что это за суматоха, Леруа? — спросила я, когда мы с портным шли через галерею. Сквозь окна было видно, как собираются во дворе Тюильри гвардейцы и солдаты самых разных эскадронов, в том числе и из отдаленных уголков Франции. Мне даже показалось, я узнаю форму марсельских батальонов. — Сегодня среда, к чему этот военный лагерь?

Брови портного поползли вверх.

— Прошу прощения, но сегодня не только среда, мадам, а еще и квинтиди[41].

— Квинтиди?

— Да. Вот уже два месяца, как первый консул завел обычай каждое квинтиди устраивать военный смотр в Тюильри. Отличное изобретение! И Париж привыкает к армии, и для военных есть повод посетить столицу. Причем военные, приезжая сюда, всегда хорошо тратят деньги… для парижан это совсем не лишнее, поверьте, госпожа герцогиня.

«Квинтиди, — повторила я про себя. — Какое безумие… А апрель, который нынче стоит, — стало быть, прериаль?» Мы в Бретани никогда не употребляли таких слов. Это было такое глубокое отличие нас, роялистов, от всех остальных французов, что я очень сомневалась в возможности преодолеть эту мировоззренческую пропасть. Взять хотя бы Леруа — как привык он к Республике даже в быту, даже в календаре, даром, что служил парикмахером при королевском дворе в Версале…

«Чего ты ищешь здесь, Сюзанна? Неужели надеешься стать здесь своей? Способна ли ты сама на это?»

Жозефина приняла меня любезнее и спокойнее, чем я ожидала. К завтраку были приглашены восемь или девять женщин из числа жен нынешних знаменитых военных командиров, разделивших славу с Бонапартом; все они были очень молоды и иногда даже красивы, но в целом очень просты и скованны, как и полагается дамам, чья судьба пошла вверх гораздо быстрее, чем они сами ожидали, и намного опередила воспитание и образование. Застыв, как истуканы, они большую часть времени молча сидели и слушали, как я беседую с генеральшей, и даже разговоры Леруа о моде не зажигали особого блеска в их глазах.

Когда портной удалился, все приглашенное общество послушно последовало в столовую — приступать к трапезе. Жозефина взяла меня за руки и заставила присесть рядом с собой на оттоманку возле камина.

— Останьтесь на мгновение, мадам де Ле Тремуйль. Я хотела бы переговорить с вами с глазу на глаз.

Я слегка напряглась, потому что опасалась, как бы она не устроила мне тут сцену ревности. Ей-Богу, я совершенно ее не заслужила… Но разговор, к счастью, пошел совсем о другом.

— Мадам де Ла Тремуйль, вы большой друг господина де Талейрана. Нет-нет, не отрицайте, его симпатия к вам более чем очевидна… И хотя сейчас мое положение таково, что скорее ко мне обращаются с просьбами, нежели я к кому-то, в вопросе устройства судьбы моих детей я просто вынуждена попросить вас о помощи.

— Речь идет о ваших детях, мадам Бонапарт? — Я была искренне удивлена. — О Гортензии?

Она испустила вздох.

— И с Гортензией, к сожалению, не все ладно. Однако нынче меня больше беспокоит Евгений.

Пока я гадала, что случилось с ее детьми и к чему тут моя дружба с Талейраном, Жозефина пустилась в рассуждения о том, как хорошо было бы соединить судьбу Гортензии с человеком достойным и состоятельным. Есть на примете такой граф де Мэн — настоящий аристократ, недавно вернувшийся во Францию из эмиграции. Благодаря Жозефине он вернул себе свое богатство и мог бы стать хорошим мужем для Гортензии, если бы девочка образумилась и не противилась этому браку…

Я подумала, что она из-за того говорит об этом со мной, что я сама аристократка и могу дать графу де Мэну какую-то оценку. Однако я не знала его и прямо призналась в этом Жозефине.

— Сожалею, мадам Бонапарт, но я не смогу поведать Гортензии ровным счетом ничего об этом господине.

— Я не об этом вас прошу. Есть проблема более важная — брак Евгения с мадемуазель де Перигор.

Как я изумленно поняла, Жозефина задалась целью соединить своих детей с лучшими представителями старой аристократии. Если для Гортензии был выбран граф де Мэн, то молодому Евгению, по мнению матери, очень подходила юная дочь Аршамбо де Перигора, младшего брата моего знакомца Талейрана, которому он год назад помог вернуться во Францию.

— Это была бы блестящая партия для моего сына. И вы… как подруга министра… ну, словом, я очень прошу вас поспособствовать подобным договоренностям.

Не знаю, за кого она меня принимала, — за друга Талейрана или за его любовницу, но мыслями она возносилась довольно далеко, по крайней мере, мне так показалось. Женить сына на наследнице старейшего и благороднейшего рода Перигоров? Я метнула на Жозефину удивленный взгляд. Не закружилась ли у нее голова от успехов мужа? Бонапарт всего лишь генерал… Конечно, нынче он правит Францией, но будет ли он на своем месте через полгода? Если австрийцы разобьют его летом, куда он подастся? И чего тогда будет стоить сын Жозефины, Евгений Богарне?

«А может, она что-то знает о намерении Бонапарта восстановить Бурбонов? — подумала я. — Знает и спешит устроить судьбу сына, чтобы он занял видное место при дворе будущего короля?»

Как ни натянуто выглядело это объяснение, оно внушало надежды. Я решила ответить как можно тактичнее.

— Нас связывает давнее знакомство, мадам Бонапарт. Конечно, я обещаю помочь вам, хотя дело, о котором вы меня просите, выходит далеко за рамки моих возможностей.

Она выслушала мой ответ слегка недоверчиво.

— Господин де Талейран просто бредит вами. Вам стоит только сказать слово…

— А разве господин де Талейран против брака племянницы?

— Нет. Он-то как раз поддерживает его. Но его брат…

— Господин де Талейран так умен и красноречив, что ему не составит труда убедить брата. А если что-то будет зависеть от меня лично, я, разумеется, замолвлю слово за Евгения.

— Да, сделайте милость. — Жозефина подняла на меня черные глаза. — Ведь у вас самой, кажется, есть какие-то просьбы?

Этот вопрос не застал меня врасплох. Я понимала, что этот разговор — своеобразный торг, обмен влиянием, и решила не скрывать своих интересов. В конце концов, что я делаю здесь, в бывших покоях Марии Антуанетты, если не отвоевываю интересы своего ребенка?

— Мой тринадцатилетний сын, Жан де Ла Тремуйль, до сих пор в списках эмигрантов. И его имущество…

— И его имущество до сих пор в секвестре, — закончила она за меня. — Вашей беде не так уж трудно помочь. Если имущество не продано, его можно вернуть.

— Я была бы вам очень благодарна, мадам Бонапарт.

— А я — вам…

Мы улыбнулись друг другу, впрочем, довольно слащаво. Наша обоюдная неискренность была очевидна. Я подумала, что раньше, когда в этой гостиной была другая, истинно царственная хозяйка, мне ни разу не доводилось находиться в подобном положении — положении, когда я ловчу, пытаясь что-то выгадать, и сама себе от этого неприятна. Унизительная ситуация… Мария Антуанетта была сама доброта и сама откровенность, я платила ей тем же. В нынешнем же Тюильри нужно постоянно носить маску приветливости на лице, скрывая за нею холодные расчеты, и ждать от других того же.

Поднимаясь, Жозефина спросила, читала ли я последнюю новинку — роман мадам Жанлис «Луиза де Лавальер».

— У меня еще не было на это времени, мадам Бонапарт.

Она внимательно поглядела на меня.

— Действительно? Мне кажется, в последнее время эта книга стала настольной у каждой парижанки.

Поскольку я не могла взять в толк, к чему клонится весь этот разговор, жена первого консула уточнила:

— Многие мечтают о подобной судьбе. Но почти все забывают, куда завело мадемуазель Лавальер [42] ее рвение…

Тут я поняла, что таким неловким образом Жозефина пытается защитить свое семейное счастье и намекнуть мне, что не стоит посягать на ее супруга. Попытка эта показалась мне настолько беспомощной и нелепой, что я даже не обиделась.

— Глупышки, — сказала я, искренне засмеявшись. — О чем можно мечтать, если во Франции сейчас нет не только короля, но даже мужчины, похожего на него? Жалкое зрелище!

Жозефина снова настороженно посмотрела на меня, но ничего не сказала.

После завтрака, показавшегося мне достаточно скучным, вереница дам потянулась к окнам на первом этаже дворца, чтобы созерцать военный парад. Это было действо поинтереснее завтрака: грохот барабанов, стройные ряды гвардейцев и солдат, развернутые знамена — все это и вправду производило впечатление, хотя сама площадь перед Тюильри выглядела плачевно и была огорожена досками ввиду намечающейся переделки. Я увидела первого консула, который на гнедой лошади объезжал шеренги: за ним следовала целая свита республиканских генералов, разодетых, как петухи, в шитых золотом мундирах и сверкающих эполетах.

Особенно эпатажно был одет генерал Мюрат, недавно ставший зятем Бонапарта благодаря женитьбе на его младшей сестре Каролине. Я вообще поразилась, глядя на него: смуглый грубый брюнет с вывернутыми губами, в лице которого угадывались даже какие-то негритянские черты, он был выряжен почти как шут — весь в аксельбантах, серебряном шитье, с целым пуком высоченных пестрых перьев на шляпе. От него, кажется, могли шарахаться лошади… Впрочем, остальные генералы тоже не слишком далеко ушли по части вкуса. И это я еще не слышала их разговоров — наверняка в них царит самая грязная брань улицы. Холодок пробежал у меня по спине: можно ли представить в их компании Александра? Ведь именно в эту армию его зовет служить Бонапарт?…