Роксана Гедеон – К чужому берегу. Предчувствие. (страница 18)

Однако вслух я не знала, что ему сказать. Я наперед знала, что никогда в жизни не заговорю с Александром о Клавьере и не буду пересказывать ему этот разговор. Нет-нет, это совершенно исключено. Но вот с другой стороны… если мне понадобится отомстить банкиру… то есть если мне очень захочется… я вполне могу использовать эти неожиданно свалившиеся на меня сведения.

— Мне надо подумать, — сказала я негромко, и была в тот момент совершенно искренна. Мне действительно очень многое надо было осмыслить. — Да и вообще уже поздно. Сейчас вернется Эме и…

— Я провожу вас до выхода. На пороге сейчас невероятная толчея, вам не удастся сразу отыскать свою карету.

Я не очень хотела этого, но не стала протестовать, отчасти потому, что голова моя была занята иными мыслями, отчасти и из-за того, что публика у Фраскати действительно внушала мне опасения. Пусть уж поохраняет меня, на него после этого разговора можно положиться… Довольно галантно он довел меня до выхода, предупредительно распахивая передо мной двери. В какой-то миг его рука случайно дотронулась до моей руки, а сам он, подавшись вперед, оказался так близко, что его шляпа коснулась моей.

Я отдернула пальцы. Он остановился на миг, в его серых глазах мелькнуло нечто похожее на огонек интереса.

— Пройдемте уже, — сказала я резко. — Вечереет.

Усмехнувшись, он с поклоном пропустил меня вперед.

У входа действительно было людно. Масляные светильники, сделанные в форме греческих факелов, рассеивали темноту весеннего вечера оранжевым сиянием. Их блики отражались в стеклах окон. Ржали лошади. Коляски подъезжали одна за другой, из них выходили пары, стайки молодых девушек с кавалерами. Было шумно и суетно. Клавьер дал поручение своим слугам найти экипаж герцогини дю Шатлэ.

— Я мог бы и сам доставить вас домой, — заявил он вдруг, бросив на меня пытливый взгляд. — Моя пара здесь. Однако вы откажетесь, не правда ли?

— Правда, — отрезала я. — Откажусь.

«Его пара» — это были две тонконогие, изящные вороные лошади, нервные, капризные, породистые животные, запряженные в открытую коляску, ожидавшую хозяина на лучшем месте у входа в ресторан Фраскати. Украшенные серебряной сбруей, невероятно ухоженные, они производили впечатление чрезвычайно дорогих — да и, в сущности, таковыми были, я-то разбиралась в лошадях.

— Они бесподобны, — вырвалось у меня невольно. — А вы что, сами правите?

— Это модно сейчас в Париже. Проехаться по Елисейским полям, самому держа вожжи! Черт возьми, я это люблю.

Какая-то странная атмосфера повисла между нами. Я даже не могла бы сказать, что это, — атмосфера тревоги, что ли, противостояния и какого-то странного, замешанного на тревоге и антагонизме влечения… Краска поневоле стала разливаться у меня по лицу. Клавьер не сводил с меня взгляда, изучая мой наряд: шелковое платье в белую и черную полоску, которые, сливаясь, образовывали прелестный серый фон, мои туфли из мягкой серой кожи с жемчужными пряжками, кашемировую накидку и светлую шляпу из фетра, мои сливочного цвета перчатки… когда я натягивала их, он, казалось, не упускал из виду ни одного моего движения.

Я чувствовала, что происходит что-то неуместное. Вот незадача, где же эта карета и этот Брике? Почему так долго приходится их ждать?… От волнения жилка забилась у меня на шее, и пересохло в горле. Сейчас этот банкир брякнет что-то не совсем пристойное, я чувствовала это интуитивно… он же откровенно любуется мною как женщиной!

— Вы приехали в Париж с детьми? — спросил Клавьер вдруг.

Изумленная, я повернула к нему лицо. Меньше всего на свете я ожидала от него такого вопроса!

— Послушайте, — сказала я решительно, едва справляясь с удивлением. — Вам лучше думать о своих детях!

— Да, вы правы. — Он мечтательно улыбнулся. — У меня теперь есть дочь. Клеманс, она родилась в январе. Это такой милый цветок, если б вы знали.

Меня почему-то не на шутку взбесили эти слова. Надо же, какая нежность к какой-то сопливой Клеманс! Сорокалетний мужчина наконец-то поверил, что обзавелся дочерью! Я и не подозревала, что меня могут обуять такие странные чувства: неожиданная, вроде бы беспричинная, неуместная ревность к чужому ребенку и жгучая обида за дочерей собственных.

— Клеманс, — повторила я задыхаясь. — Вот как. И что… вы теперь уже твердо уверены, что это — именно ваша дочь?

Однако никакая моя язвительность не могла стереть этого дурацкого, на мой взгляд, мечтательного и нежного выражения с красивого лица Клавьера.

— Намекаете на прошлое моей Терезы, мадам? Да, оно не было безупречным. Но в том, что Клеманс — моя дочь, я уверен абсолютно.

Он добавил многозначительно:

— По природе я недоверчив, вы знаете. Детей мне приписывали и ранее, но только мадам Тальен подарила мне ребенка, которого я стопроцентно считаю своим.

«Я знаю, что он недоверчив!» Вот проклятье! Ему приписывали детей! Какая наглость… И какие гнусные намеки! Черт побери, продолжать этот разговор было невозможно, он всколыхнул во мне слишком тяжелые воспоминания. Еще немного — и я могла бы выдать себя каким-то недостойным жестом или неуместными словами. Я могла бы дать ему пощечину, да, пощечину, в конце-то концов!.. Однако в этот самый миг, к счастью, из-за поворота показались мои лошади, а так же Брике на козлах, и я усилием воли заставила себя сдержаться.

— Вот и мой экипаж, — с облегчением выдохнула я, махнув рукой своему извозчику. Этот жест позволил мне отвернуться, кусая губы, и скрыть бешенство.

Отблески фонарей плясали по лицу Клавьера и казалось, будто он улыбается.

— Так вы подумайте о том, что я говорил, мадам!

— Непременно, — резко бросила я на ходу, не протягивая ему руку для прощания. — Даже не сомневайтесь!

Банкир смотрел мне вслед еще долго после того, как мы отъехали.

— Стоит и наблюдает, будто ему делать нечего! — возмущенно информировал меня Брике, направляя коляску на бурлящие экипажами Елисейские поля.

Вернувшись домой, я, поразмыслив, сообщила своему верному кучеру, что ему придется с сегодняшнего вечера сменить занятие. Извозчика я найду и другого, а Брике пусть отправляется в отель «Нант» и не спускает глаз с моего мужа. Недавняя размолвка с Александром не оставляла мне надежд на то, что он сам будет держать меня в курсе своих дел, а известия, которые я получила сегодня, внушили мне тревогу насчет планов роялистов. Что они задумали? Если Кадудаль решит вдруг покинуть столицу, я хотела знать, когда это произойдет, и встретиться перед этим с Александром.

Париж и манил меня яркостью, и отталкивал опасностями. В тот вечер я долго стояла у окна своей спальни, глядя пеструю толпу, заполнявшую Королевскую площадь, ныне называемую площадью Вогезов: поденщики спешили домой с работы, торговцы закрывали свои лавки, фонарщик зажигал светильники вдоль улицы, возвращались с Сены с бельем прачки. Десятки людей, разодетых и радостных, торопились на балы и в театры.

Нет, я вовсе не против пожить здесь. Немного, пока есть время. В конце концов, мой муж все еще в столице. И нет ничего удивительного, что я тоже провожу дни здесь, в его столичном доме, интересуясь светской жизнью нового образца и привыкая к ее интригам.

Конечно, дома меня ждали дети, и я очень скучала по ним. Но ведь мое отсутствие — вопрос нескольких недель. Я чувствовала, что, оставшись в Париже, смогу добиться чего-то полезного. Не только для Александра, но и для себя. В конце концов, я принцесса де Ла Тремуйль, и это не стоит сбрасывать со счетов.

Образ Эме де Куаньи, независимой светской дамы, выглядел, конечно, карикатурно, но кто сказал, что я буду походить на нее? У меня были совсем иные намерения. Я не собиралась пускаться во все тяжкие, мне хотелось лишь разведать, на что могут надеяться аристократы в нынешнем консульском свете, и вернуть себе вес в обществе, на который я имела право. Говорят, дворянам возвращают имущество — почему бы мне не быть в их числе? Мой сын Жан благодаря победам революции — почти бедняк… Кто подумает о нем, если не я? Или ему придется, возмужав, наниматься в иностранные армии, чтобы добиться чего-то?…

По крайней мере, я бы хотела надежно закрепить за своими детьми дом Александра на Королевской площади и свой особняк на площади Вандом — так, чтобы никакой господин Симон больше не приходил к нам и не сообщал, что нашим проживанием в этих домах интересуется полиция. Что бы ни говорил мой муж, а терять парижскую собственность во второй раз я не хотела.

У Талейрана, конечно, свои виды на меня, и не исключено, что Эме была права: он вполне может надеяться, что я понравлюсь Бонапарту и стану его любовницей. Однако Талейран может надеяться на что угодно — если у меня самой нет таких намерений, его планы не стоят выеденного яйца. Кроме того, у Мориса достаточно тонкий ум, чтобы не делать ставки на такую ненадежную, зависящую от любых ветров карту.

Клавьер тоже подбросил поленьев в костер моего молчавшего ранее честолюбия, и я, хоть мне и боязно было, настроена была продлить интригу, которую он завязал. Возможно, я смогу влиять на него, как влияла когда-то, шантажируя его тем, что знаю об его деятельности как английского агента. Возможно, он даже поможет мне кое в чем, когда поймет, что попал впросак со своими сегодняшними роялистскими откровениями? Я представила его лицо, когда он узнает, что женщина, которую он считал не более чем супругой роялиста, покажется на консульском балу, и засмеялась. Ну, не все же вам потешаться и одерживать победы, нужно уметь и проигрывать, господин банкир!..