Рокиа – Опьяненная любовью (страница 54)

— Почему? — спрашиваю я его.

— Скажи мне ты, почему ты решилась на такое безумие — пойти против Жрецов в одиночку? — В его словах слышится легкий упрек, который, не будь мы в такой ситуации, заставил бы меня улыбнуться.

— Ты не слышал их, они тебя… — осекаюсь. Как мне сказать ему? Что твой отец использует тебя как оружие и хвастался перед Жрецами, что умеет играть на твоих слабостях, заставляя убивать любого, кого он пожелает?

— Я слушаю.

Вздыхаю: — Забудь.

— «Нам достаточно подвергнуть опасности Эдоардо, и он убьет любого; он способен в одиночку выстоять против пятидесяти человек, лишь бы защитить брата». — Я округляю глаза. — Они ведь это говорили, верно?

В моем взгляде отражается замешательство: — Ты их слышал?

Он кивает: — Я слышал всё. Эти разговоры сопровождают меня с самого детства. Я прекрасно знаю, как легко им мной манипулировать. Но я не понимаю одного — почему ты хотела вмешаться?

Моргаю: — Чтобы заставить их замолчать! Они же животные… мне противно видеть, как они говорят о вас… как… как они тебя воспринимают. Ты не машина. Ты — Артур.

В его медовых глазах вспыхивает искра, озаряющая всё лицо. Он приоткрывает губы, удивленно вскидывая брови. Затем опускает взгляд и улыбается.

— Что такое? — спрашиваю я. — Почему ты смеешься?

— Приятно, когда есть кто-то, кто напоминает мне об этом, понимаешь? Иногда я и сам об этом забываю.

Гнев, что кипел во мне раньше, сменяется нежностью. Он слезает с кушетки, подходит к столу и берет мазь. Начинает втирать её в синяки круговыми движениями; пытается достать до самых болезненных мест, а те, до которых не дотягивается, оставляет как есть. Качаю головой и вздыхаю. Забираю мазь из его рук, на что он бросает на меня озадаченный взгляд. Его растили с одной целью — сделать способным на хладнокровное убийство. И теперь он сам с трудом понимает, где его предел.

Осторожно наношу крем на его обнаженную спину. Сначала он вздрагивает, но затем упирается руками в кушетку и позволяет мне продолжить. Я касаюсь каждого сантиметра израненной кожи, и он не отстраняется — напротив, мышцы под моими пальцами расслабляются.

— Артур, ты ведь покрасил папину скамейку в мой любимый цвет и вернул её в сад, — шепчу я.

Он поднимает голову и смотрит на меня искоса.

— Я буду напоминать тебе о каждом твоем добром поступке всякий раз, когда они будут обращаться с тобой как с машиной войны. Чтобы ты не забыл, кто ты такой, — обещаю я.

Потому что, даже став свидетелем бойни, даже не увидев на его лице тени сожаления за содеянное, я, глядя на него, не могу видеть никого другого, кроме юноши, который не хочет терять тех, кого любит. Он ложится на кушетку, погружаясь в глубокое молчание, словно смакуя мои слова. Вздыхаю. Он бы сделал всё ради брата. Всё что угодно, невзирая на мораль. У его преданности близким нет границ, и Жрецы знают это слишком хорошо.

Я заканчиваю дезинфицировать комнату, пол теперь буквально сияет. Оборачиваюсь и вижу, что Артур уснул прямо на кушетке. Его ангельское лицо, расслабленное во сне, вызывает у меня непроизвольную улыбку. Что-то внутри заставляет меня остаться рядом, что-то отказывается уходить.

Существо с ангельскими и невинными чертами, превращенное в безжалостного убийцу с самого детства — он похож на прекраснейшее из плотоядных растений, способное сожрать любое насекомое, заманив его к себе.

Дверь открывается, и сердце замирает в горле. Анна смотрит на меня с раздражением и жестом велит выйти. Оставляю Артура одного, стараясь запечатлеть в памяти этот чистейший образ, почти сверхъестественный в своей красоте.

Выхожу в коридор и закрываю за собой дверь. Анна стоит, скрестив руки на груди, челюсть плотно сжата. Порезы на её лице заклеены пластырями, на лбу и скуле темнеют синяки. Мой взгляд падает на её забинтованное запястье.

— Это первый раз, когда ему удалось уснуть после схватки на Арене. Что ты ему дала?

Растерянно моргаю: — Ничего, леди Анна.

Что я должна была ему дать? И что значит — «первый раз удалось уснуть»?

— Хочешь сказать, он просто взял и заснул? Без кошмаров, без криков? Совсем ничего?

Киваю: — Я убиралась, как мне и велели. Принц прилег на кушетку отдохнуть.

— Хорошо, — бросает она, но тон остается раздраженным. — Я останусь на часах. Можешь возвращаться к остальным. — Она садится на пол прямо перед дверью Артура.

Выгибаю бровь: — На часах? Не совсем понимаю, — признаюсь я.

Она вздыхает: — Он страдает бессонницей, а те редкие разы, когда ему удается забыться сном, он просыпается с криком. Впрочем, тебе этого знать не обязательно. Можешь идти. — Ядовитая улыбка напоминает мне о жестокой стороне характера Анны.

На мгновение я забыла об этом, видя её в таком состоянии и зная, к чему её принуждали с малых лет. Киваю — сейчас не время с ней спорить. Отворачиваюсь и иду прочь. Я не знала о бессоннице Артура. Пытаюсь вспомнить моменты, когда видела его спящим: он никогда не казался измученным, и я ни разу не слышала его криков посреди ночи.

Может, это просто предлог, чтобы выставить меня? Но зачем? Она могла просто приказать, и я была бы обязана подчиниться без лишних слов.

Делаю несколько шагов, но останавливаюсь. Оборачиваюсь и смотрю на неё: она выглядит изможденной и опустошенной, лишенной привычного высокомерия и спеси. Сидит, прислонившись затылком к стене, обхватив себя руками.

— Леди Анна, — шепчу я. Возможно, ей, как и Артуру, нужен кто-то, кто напомнит, что она человек. Ей, которая, вероятно, завидует таким девушкам, как я — выросшим без мысли о том, чтобы отнимать чужую жизнь.

Она фыркает: — Ну и что еще? — огрызается она.

— Вы не были рождены для того, чтобы убивать.

Никакой реакции. Она лишь закатывает глаза и снова начинает меня игнорировать. «Что ж, я хотя бы попыталась». Иду дальше по коридору, и когда уже собираюсь свернуть за угол, бросаю на неё последний мимолетный взгляд. Могу поклясться — в этот миг внутри меня что-то надламывается.

Анна плачет, содрогаясь от рыданий.

Глава 23

Лавиния

Эти циклы были мучительными: четыре дня подряд повторялся один и тот же сценарий. Океан крови и жестокости, который затихает лишь после вмешательства Артура и его меча. Аплодисменты, громкие анонсы, официальные заявления…

С каждой схваткой трое аристократов покрываются всё новыми ранами и синяками, но Короля и Жрецов это не волнует. Для них достаточно того, что Артур демонстрирует в прямом эфире свой потенциал. Физическое или ментальное состояние этих молодых людей не имеет значения — важны лишь удовлетворение народа и экстаз толпы, ликующей перед экранами.

После завершения второго цикла меня вызвали в перевязочную под тем же предлогом, что и накануне: отмыть кровь с пола. Артур лежал на кушетке, избитый, с такой пустотой в глазах, которая способна поглотить любой свет.

— Ты провожал меня домой каждый вечер после работы, чтобы мне не пришлось идти одной.

Я увидела изумление в его глазах, а затем, наконец, искру живой эмоции. Его губы растянулись в слабой улыбке.

Так продолжалось и в последующие дни, вплоть до сегодняшнего — предпоследнего. Открыв дверь, я застаю его за попыткой перебинтовать руку. Забираю марлю из его пальцев и помогаю продезинфицировать свежую рану.

— Артур, всего лишь одним взглядом ты понял, что в прошлом кто-то касался меня без моего согласия. И благодаря этому я почувствовала себя менее грязной и менее виноватой.

Он замирает, и его лицо озаряется человечностью, бесконечно далекой от этой ненасытной жажды насилия.

Остался всего один. Всего один день, и этот ад закончится. Иду по коридору, ведущему к общежитиям вспомогательного здания. Сегодня последний цикл — мне больше не придется смотреть, как он хладнокровно убивает, не придется видеть, как он угасает. С ним обращались как с машиной смерти, и он подавляет в себе малейшие намеки на чувства, чтобы просто пережить эту боль.

Отворяю дверь в общую комнату; девушки уже собрались у телевизора. Сажусь на диван. На экране показывают Арену, а в дверях появляются королевские гвардейцы — они рассаживаются в креслах, обсуждая исходы предыдущих боев. Анна хромает, Артур и Эдоардо поддерживают её под руки.

Габриэль разочарованно качает головой, закинув руки за голову и не отрывая взгляда от экрана. — Они на пределе, им нужно остановиться.

Парень рядом с ним кивает: — Ну, сегодня последний день. Кто знает, какое безумие припасли Жрецы, чтобы пощекотать нервы публике.

— Но это же их уничтожит. Они уже более чем достаточно доказали, на что способны, не понимаю, зачем их так гнать, — комментирует Вирджиния.

Габриэль вздыхает: — Потому что это работает. На улицах больше нет паники. Внимание граждан переключилось на события на Арене, а не на Первое знамение. Жрецы отвлекают их, чтобы те забыли о серьезности ситуации снаружи.

Подтягиваю ноги к груди и обхватываю их руками. Принцы и Анна не выдержат новых боев, они истощены и покрыты ранами, которые не успевают заживать.

— Это правда… как бы ни было горько это признавать, — шепчет Джесс, сидя на ковре. — Это работает. Тревога из-за пробуждения Зла утихла, все чувствуют себя в безопасности, зная, что королевские потомки так сильны.

Хмурюсь. Сильны? Это их определение силы? Доводить до крайности, бросать в ситуации жизни и смерти, принуждать к нечеловеческой жестокости. Какая мерзость. Дрожь пробегает по всей спине, пока в кадре Король Давид и Жрецы проходят по трибунам к своим обычным местам. Массивная стеклянная преграда отделяет их от возможных атак, поэтому они спокойны — они знают, что защищены. Гвардейцы окружают их со всех сторон.