Рокиа – Опьяненная любовью (страница 112)

Она хмурит брови, принимая боевую стойку:

— Ах вот как? И что же такого ты там разглядел? — бросает она мне вызов. — А хочешь, я напомню тебе то, что я наблюдала все эти чертовы годы? Я видела брата, который всегда закрывал твою шкуру щитом и лично учил тебя защищаться. Какое извращенное, больное сознание стало бы вытворять подобное, будь его истинной целью твое уничтожение?

— Он зарезал нашего отца, — чеканю я в ответ, но она не отступает ни на шаг, продолжая выгораживать Артура с той фанатичной уверенностью, которая с треском разбивается о реальность того, кем он стал. — Анна, до твоего разума вообще доходит, что именно этот ублюдок сотворил?

Записи с камер внутреннего наблюдения, зафиксировавшие, как он хладнокровно кромсает прежнего Верховного жреца и Короля Давида в коридорах замка, уже слиты в медиапространство и вовсю циркулируют по всем каналам.

— Твой отец был монстром, который превратил всю твою жизнь в непрекращающуюся пытку, — отрезает она, и в её глазах залегает тяжелая тень.

— Но Артур пронзил его плоть без секундного колебания. Сегодня в лесу я наивно полагал, будто передо мной всё еще стоит мой прежний брат… Будто в этой бездне теплится хотя бы ничтожная искра надежды, — признаюсь я сквозь зубы. — Но единственное, что я там разглядел, — это чистая смерть, которую он шлейфом тащит за собой повсюду, куда бы ни ступила его нога. Его глаза, Анна… они меняют цвет, и этот ублюдок не ведает пощады. Он в одиночку пустил на фарш целый штурмовой взвод гвардии — человек за человеком, и на его лице играла садистская, довольная ухмылка. Кровь пьянила его до такой степени, что когда брызги осели на его скулах, он слизывал их с собственных пальцев.

Анна испуганно моргает и застывает в гробовом молчании. Её веки увлажнились, но она из последних сил сдерживает слезы.

Делаю несколько шагов вперед, сокращая расстояние, и останавливаюсь в считанных миллиметрах от её носа:

— Ты и в самых кошмарных снах не способна вообразить, кем эта тварь является на самом деле.

Громогласные, показушные рукоплескания на заднем плане мгновенно крадут наше внимание. Отворачиваюсь от Анны; Верховный жрец, до этого ошивавшийся у входа в шатер, плавной походкой заходит внутрь, самодовольно хлопая в ладони.

— Блестящий монолог, Ваше Величество, — комментирует он с сытой ухмылкой. — Достойный того венца, что покоится на вашей августейшей голове.

Анна одаривает его этикетным кивком и спешно вылетает наружу. Весь тот замок из иллюзий, что она так бережно выстраивала в своей голове, держался лишь на её слепой привязанности к Артуру. Любовь, которая с самого раннего детства намертво приковывала её к нему, теперь обернулась против неё самой, сделав абсолютно слепой перед лицом фактов.

— А вы имеете представление о том, что именно не достойно этой короны?

Он перестает хлопать, и его маска мгновенно меняется. Эта тварь мигом берет в подкорку, к чему я клоню: к тому занимательному факту, что он устроил за мной шпионскую слежку со своими цепными псами и приказал трусливо прикончить Придворную даму без моего официального согласия.

— Мы выдвинули отряды исключительно ради вашей личной безопасности, Величество. Не вмешайся мы в ту секунду — и кто знает, в каких казематах сейчас гнило бы ваше тело.

— Что-то я не припомню, чтобы нижайше вымаливал у вас содействия, Верховный жрец.

На его губах расплывается порочная улыбка:

— Мой священный долг — предвосхищать любые нужды вашей короны, и я обязан оберегать вас даже от ваших собственных необдуманных шагов. Понимаете ли… в народе вовсю ходят нехорошие толки.

Сжимаю челюсть до хруста, прошивая его уничтожающим взглядом:

— Вы что, сука, вздумали мне угрожать?

Он взрывается громоподобным, издевательским хохотом, делая шаг ко мне и по-хозяйски перехватывая деревянный посох. Искусственный свет походной лампы яркими бликами режет глаза, отражаясь от серебряного корпуса часов на его запястье.

— И как же я, по-вашему, смею вам угрожать? Величество, не извольте забывать, на каком незыблемом порядке зиждется это королевство. Более того, позвольте мне слегка освежить вашу память: если подданные заподозрят, что их новый государь слишком слаб и малодушен, чтобы сойтись лицом к лицу с врагом — ведь вы так и не соизволили выдержать Три испытания… — Он картинно выгибает брови с фальшиво-сокрушенной миной на лице. — Что ж… тогда Совет будет вынужден искать иные решения для блага нашей державы.

Искры шкурного, садистского удовольствия полыхают в его глазах.

— Только не говорите мне, будто вы убиваетесь по этой Придворной даме? На неё и так клейма негде было ставить, она была приговорена к плахе, так что днем раньше, днем позже — какая, к черту, разница? Для изменников родины поблажек не существует, вы и сами это прекрасно знаете. Народ неотрывно созерцает нас и вершит свой суд.

Он с силой опускает ладонь прямо на мою рану, применяя легкое, но точечное давление, которое заставляет меня до крови прикусить щеку изнутри, чтобы не издать позорного стона.

Его манифест предельно ясен, хоть и завуалирован под фальшивый этикет дежурной учтивости. Эта тварь смотрит на меня с удушающим омерзением. В его глазах я — лишь плебейская, ничтожная пешка, которую он вынужден двигать по доске, и если я стану помехой, он без секундного колебания сотрет меня в порошок.

Наше противостояние безжалостно прерывает появление запыхавшегося гвардейца:

— Ваше Величество, наши отряды перехватили Лавинию Лайен! Девчонка в одиночку металась по лесной чаще. Мы произвели личный досмотр. Прикажете конвоировать её в казематы замка?

Упорно, не отрывая уничтожающего взгляда от Верховного жреца, я отчеканиваю жесткий приказ:

— Нет. Готовьте эшафот и подайте мне мой меч.

Артур

Чувствуя, как мышцы ног выжигает острая боль, я лихорадочно ношусь по лесу, но вокруг нет ни единого её следа. В полнейшей панике я сантиметр за сантиметром прочесываю эту проклятую чащу. Где она, блядь, затерялась? — Лавиния! — ору я во всё горло, и мой дикий голос отчаянным эхом бьется о вековые стволы деревьев. — Лавиния!

Мне плевать на собственную безопасность, плевать, что я демаскирую себя перед патрулями гвардии или поднимаю слишком много шума. Единственное, чего я жажду всеми фибрами души, — это увидеть её рядом, пусть даже она будет в бешенстве, пусть захлебывается лютой ненавистью ко мне и желает мне скорейшей кончины… Мне наплевать, я просто хочу, чтобы она была со мной.

Элайджа на полной скорости летит мне навстречу:

— Это её вещи. — Он протягивает мне куски ткани — её одежда разорвана в клочья, словно на девочку с дикой жестокостью набросился дикий зверь. Плотное кольцо удушающего страха сжимает мне горло, не давая сделать глоток воздуха, пока я из последних сил пытаюсь удержать равновесие и не рухнуть на землю.

Судорожно сжимаю эти лоскуты в пальцах:

— Где… где ты их отыскал?

Он резко указывает рукой на запад, и мы оба срываемся с места, не оборачиваясь назад.

— Сюда, за мной! — кричит он на бегу; винтовка болтается за его плечами, а бинокль бьется о грудь. Сокращая расстояние, я начинаю отчетливо различать на сырой траве новые обрывки её платья.

Чем дальше я продвигаюсь в глубь леса, тем более чудовищные картины рисует мой воспаленный разум.

Элайджа сбавляет ход и застывает как вкопанный: следы обрываются прямо здесь, но вокруг нет ни единого золотистого волоска Лавинии. Прижимаю ладони к вискам, колени подкашиваются, и я заживо проваливаюсь в самую абсолютную, парализующую форму страха — ту самую, что намертво крадет твой голос и лишает способности соображать.

— Артур. — Голос Элайджи доносится до меня глухо, словно сквозь толщу воды, будто он находится на расстоянии световых лет. Он опускается на мою высоту, а я тщетно пытаюсь взять в подкорку смысл его речей. — Дыши, просто дыши!

Я что, не дышу? Сухой хрип вырывается из моей груди. Закрываю глаза, делаю судорожный вдох и выталкиваю воздух наружу. Повторяю это трижды, мало-помалу возвращая контроль над собственными рецепторами.

Он опускает ладонь мне на лопатку:

— Мы найдем её, не изводи себя. Она не могла уйти далеко, слышишь?

— Я знаю её суть, она отправилась за их головами… сука! — взрываюсь я громом. — Мне нельзя было спускать с неё глаз, я обязан был…

Внезапный истошный вопль заставляет меня мгновенно оцепенеть. Этот безумный крик я узнаю в любом из существующих миров, этот тембр на глубинном, подсознательном уровне активирует предковую, первобытную часть моего мозга — дикий призыв, от которого невозможно уклониться.

Лавиния. Я не помню той секунды, когда подрываюсь с земли, — моя плоть реагирует на её боль гораздо раньше, чем рассудок успевает это зафиксировать. Несусь так, как не бегал еще ни разу в жизни; скорость настолько бешеная, что мне кажется, будто я парю над землей, начисто забыв об опасности, забыв о страхе, забыв о том, кем я являюсь.

Абсолютно всё на свете теряет малейшее значение.

Сердце готово в щепки разнести грудную клетку, пока я прорубаю себе путь сквозь ветви деревьев.

На этот раз я мертвой хваткой прижму её к своей груди и ни за что не сбегу.

На этот раз я буду на коленях вымаливать у неё прощение, позволю ей бить меня, буду умолять перестать меня бояться и снова посмотрю в её чистые глаза. Потому что девчонка с радужками цвета грозового неба наделена священной властью — сшивать и кромсать моё естество, воспламенять меня и тушить, даровать мне жизнь и обрекать на лютую смерть.