Рокиа – Опьяненная любовью (страница 111)

— Я глубоко соболезную вашей потере, мой господин. — Он мягко опускает ладонь мне на плечо. — Вы всё сделали правильно, забрав её с собой. Мы предадим её тело земле со всеми почестями.

Ни в одном из своих самых кошмарных снов я не мог помыслить, что застану её в таком жутком надломе. Женщину, которая лично учила меня взращивать в себе любовь к собственному народу и видеть, как эта преданность расцветает пышным цветом — точь-в-точь как мои тюльпаны. Ту, что неустанно следила, чтобы я не сгорел заживо, раздавленный бременем колоссальной ответственности и священного долга.

Ту, у которой я учился безошибочно отличать добро от зла, истину от лжи, белое от черного.

Элайджа бережно протягивает руки, и я с величайшим, удушающим облегчением передаю тело Дамы в его объятия. Тот вакуум потери, что затапливает моё существо, едва её плоть отрывают от моей груди, полностью уничтожает меня.

— Я… я не хотел этого, — вина камнем придавливает меня к земле.

— Я знаю, Артур.

Но человек, забравшийся за ствол дерева, обо всем этом не ведает. С замершим сердцем и в заляпанной чужой кровью одежде я делаю тяжелый шаг вперед и неотрывно наблюдаю за ней. Лавиния крупно дрожит; её веки дико расширены, а голова беспомощно ходит ходуном взад-вперед.

Элайджа опускается на колени прямо перед ней. Лавиния опускает взгляд на безжизненное тело Дамы, и нечеловеческий, истошный стон чистой муки срывается с её губ. Она буквально захлебывается в судорожных рыданиях, и от каждой пролитой ею слезинки внутри моего существа что-то с треском разлетается на куски.

— Дыши, Лавиния. — Короткие слова Элайджи тщетно пытаются унять эту удушающую скорбь.

Она бережно касается ладонью холодного лица Дамы.

— Ты ведь сама божилась мне… — всхлипывает она, теряя остатки сил, — что мы остаемся на этом свете лишь потому, что обязаны совершить нечто важное… Нечто такое, в чем этот мир отчаянно нуждается. — Слезы непрерывным потоком катятся по её заалевшим щекам. — Значит, ты не имеешь права просто так уйти, ты нужна мне! Прошу тебя, очнись. Умоляю… открой глаза.

Надломленный голос, под завязку залитый диким отчаянием, внезапно извергает из себя глухое отрицание и ярость. И эта ярость вспыхивает стократ сильнее, едва её взор пересекается с моим. Ощущение такое, словно в мою грудную клетку в долю секунды вонзили тысячу раскаленных клинков.

— Я ненавижу тебя всей душой. — Она чеканит каждое слово с убийственной медлительностью. — Ненавижу, — повторяет она сорвавшимся, царапающим воздух голосом.

«Я знаю», — хочется выдохнуть мне в ответ. — «Знаю».

Но мои губы не шевелятся, а рассудок полностью отключается, пока я заживо тону в её радужках. Она буквально испепеляет меня таким концентрированным презрением, какого я не видел от неё даже тогда, когда подлым обманом уволок в это измерение.

Словно… И Лавиния наносит свой финальный, смертоносный удар:

— Тебе следовало просто позволить мне сдохнуть в тот вечер.

…она проклинает ту самую секунду, когда встретила меня. С трудом сглатываю вязкую слюну и храню гробовое молчание. Начни я оправдываться — и я опустился бы перед ней на колени, умоляя не смотреть на меня как на злейшего врага, ведь её взгляд убивает меня изощреннее, чем любое существующее в природе оружие. Я бы выл от боли, оплакивая кончину женщины, которая меня вынянчила и вырастила.

Но она не должна видеть меня таким. Не теперь, когда мне наконец удалось заставить её возненавидеть меня и прогнать прочь.

Разворачиваюсь и бреду к монументальному дереву, растущему в стороне, — достаточно далеко, чтобы скрыться от её глаз, и достаточно крупному, чтобы спрятать меня целиком. Бессильно сползаю спиной по вековой коре ствола, запускаю пальцы глубоко в волосы, пока невыносимая мука буквально выжигает мне грудь.

Я не сумел защитить ни одну живую душу. Тот хаос, что окутывает меня черным шлейфом, раз за разом оскверняет судьбу каждого, кто оказывается рядом, принося лишь лютую смерть и тотальное разрушение.

Что-то мягко касается моей руки; вскидываю тяжелый взор и вижу Элайджу, который молча устраивается на земле по соседству.

— Сбрасывай толстовку, нужно немедленно обработать плечо.

Взираю на него, начисто потеряв нить реальности. Какое еще плечо? Он аккуратно задирает край ткани, я высвобождаю руку из рукава, и резкая, пульсирующая вспышка заставляет меня до боли стиснуть зубы. Перед глазами предстает глубокая рваная рана, густо покрытая запекшейся багровой коркой. След от выстрела Лавинии.

— Ты настолько ушел в себя, что напрочь отключил восприятие боли. Ты что, вообще ничего не чувствуешь?

Отрицательно мотаю головой. Элайджа тяжело вздыхает, извлекая из карманов стерильные марлевые салфетки и плотный бинт.

— Свинец прошел по касательной, еще бы пара миллиметров — и кость разнесло бы в щепки… Вот тогда начались бы форменные проблемы. — Он прижимает марлю к ране, с силой давит на предплечье и принимается лихорадочно накладывать повязку.

Я бы отдал всё на свете, лишь бы этот свинец вошел мне точно в сердце. — А ведь я уже видел эту женщину в прошлом, — шепчет он едва слышно. — В те времена, когда вас предали лютой казни, именно она разыскала ваши тела и погребла в одной могиле — рядышком друг с другом. Это была благородная дама с настолько чистой, белоснежной кожей, что её легко можно было принять за представительницу высшей аристократии. Но её глаза… глаза были полностью уничтожены слезами, она так исступленно рыдала над вашими надгробиями, словно пыталась руками вырвать собственное сердце из груди.

Его тихая речь заставляет меня оцепенеть от подступающего ужаса.

— Она непрерывно кричала, взывая к правосудию. Её невозможно было унять, она была на грани абсолютного безумия от этой скорби. Я долго наблюдал издалека, как она убивается в своем трауре; уже собирался выйти из тени, как вдруг вмешался какой-то пожилой мужчина и силой увёл её прочь. Он твердил ей: «Довольно, Анджелина, прекрати». И она ответила ему фразой, которую я до конца своих бесконечных жизней не смогу выжечь из памяти: «Моя девочка ведь только готовилась к свадьбе».

Мгновенная вспышка осознания бьет мне прямо в подкорку разума.

— Она была… — Слова наотрез отказываются срываться с губ. Прогрессирующий, издевательский рок с особой жестокостью переплетает наши истории в один кровавый узел.

— Матерью Лавинии.

Эдоардо

Ясс, наш личный лекарь, предупредительно подносит к моим губам стакан с водой; делаю короткий глоток и измученно закрываю глаза. Левая рука намертво прибинтована к груди, чтобы зафиксировать сустав и не позволить мне шевелить плечом. Чувствую, как ядовитые разряды, подобные языкам чистого пламени, заживо выжигают мне кожу.

— Вам предписан абсолютный покой и никаких физических нагрузок, Ваше Величество. Наше чистейшее везение, что у стрелявшего руки росли из одного места, так что урон минимален. Нам удалось извлечь пулю без осложнений, но вам надлежит вернуться в цитадель дворца в кратчайшие сроки, иначе вы рискуете подхватить заражение крови. — Он с хрустом сдергивает испачканные в крови перчатки.

Резко качаю головой, пока свирепая мигрень буквально буравит мне виски раскаленным сверлом.

— Не сейчас, Ясс. Просто вколи мне блокаду, что-нибудь убойное, — рублю я приказ. Поправив очки на переносице, он озадаченно замирает, но подчиняется без лишних пререканий. Делает знак дежурной сестре, и та принимается лихорадочно готовить раствор для внутривенного вливания.

Мы расквартированы в походном медицинском шатре посреди ледяной лесной прогалины, но бешеная, ядовитая ярость изнутри выжигает мне нутро, заставляя буквально гореть. Вздрогнув, ловлю неприятный укол в правое предплечье: лекарь вводит иглу и фиксирует её пластырем, подключая пластиковую систему к резервуару.

Прозрачная жидкость мерно потекла по гибкой трубке, но это удушающее жжение в мышцах не утихает ни на секунду. Взрывная, концентрированная злоба берет моё сердце в заложники, отчего мне становится больно делать даже элементарный вдох.

Визгливый женский голосок болезненным набатом бьет по барабанным перепонкам. Вскидываю тяжелый взгляд как раз в то мгновение, когда в шатер бесцеремонно залетает Анна — моя кузина, только что вернувшаяся из инспекционной миссии на дальних рубежах границы, которая держала её вдали от столицы все эти недели. Она летит прямо ко мне, и в её глазах дикое отрицание мешается со скорбью.

— Этого просто не может быть, — бормочет она сорвавшимся, тонким как нить голосом.

Тяжело, с хрипом вздыхаю:

— И тем не менее, мы имеем то, что имеем.

— Да ты и сам прекрасно знаешь, что он в жизни не пошел бы на твое убийство! Хватит разыгрывать этот фарс! Мы выросли бок о бок с Артуром, я ни за что в это не поверю! — орет она своим дребезжащим тоном, от которого моя головная боль становится просто невыносимой.

Пытаюсь приподняться на постели, чтобы сесть; лекарь тут же бросается мне на помощь, подставляя плечо. Коротким кивком приказываю ему убираться прочь и оставить нас наедине. Он подчиняется сию секунду, и не успеваю я моргнуть, как они с медсестрой испаряются из шатра. Поднимаюсь на ноги и перехватываю ладонью металлическую стойку, удерживающую капельницу.

— Тебя там не было, Анна, и ты не видела изнанки того ада, что лицезрел я.